«Когда ты захвачен работой, становится легче в области «личных чувств», — писал в своем блокноте Эдвардас. — В тюрьме у нас был один догматик, который говорил, что если ты революционер, то должен отказаться от любви, от личной жизни. Всех женатых он считал изменниками делу революции. Мне всегда это казалось глупостью, и я не раз резко спорил с ним. Ведь мы боремся за полную свободу человека, за полное его счастье, за развитие всей его личности, за жизнь в полную меру ума, сердца, души и тела. Может быть, я пишу не совсем точно, но мысль для меня ясна: неужели любовь может мне повредить как человеку и как революционеру? Конечно, теперь не время думать о семейной жизни, когда кругом море дел, борьба, но ведь придет и такое время…
Не раз начинал писать письмо Эляне, но характер у меня какой-то странный — все рвал, слова казались серыми, вымученными и какими-то ненастоящими. Шутки какие-то неудачные, остроты — неуместные. Неужели письмо передает то, что я чувствую? Нет!»
Вспомнил Андрея Котова.
«Она ему дала свой телефон! Она хочет, чтобы он ей звонил. Перед отъездом из Каунаса я ей позвонил, ее не было дома… Эх, лучше и не думать! А все-таки думаю, думаю, думаю…»
Рано утром два друга уехали на велосипедах в деревню Рамонай. Побывали на избирательном участке, поговорили с людьми, долго купались, весело брызгаясь, в маленьком озерце Мергашиле. В Шиленай вернулись уже к вечеру, прямо-таки умирая от голода.
У гостиницы Йовайши стояла двухколесная бричка, запряженная гнедой лошадкой. На дощатом крылечке гостиницы сидел деревенский паренек и читал газету. Когда друзья подъехали, он поднял голову и быстро встал. Покраснев, он смотрел то на одного, то на другого и как будто хотел о чем-то спросить. Андрюс, прислонив велосипед к стене гостиницы, закричал:
— Это он! Это он!
Глаза паренька засияли — он тоже, наверное, узнал Андрюса, — а тот уже хлопал его по плечу и орал:
— Помнишь? Помнишь, угорь? Мне и в голову не приходило, что мы встретимся в славном городе Шиленай!
— Эдвардас! — обратился Андрюс к товарищу. — Вы помните, я вам рассказывал. Это Антанас Стримас, помните? А это мой друг, студент…
— А я вас жду, жду с самого утра, — сказал Стримас. — В гостинице сказали, что вы уехали, а куда — никто не знает. Отец мне говорит: «Вези обоих в Скардупяй». Я и не знал, что здесь вас увижу, товарищ… товарищ Андрюс… Такая встреча…
— А как там у вас, в Скардупяй? — с любопытством спросил Андрюс.
— Сегодня вот большое собрание. Отец потому и хотел… Только мы, наверное, опоздали.
— Ну, в деревне все не так уж пунктуально, — заметил Эдвардас.
— Ты не смотри, что он студент, — с жаром говорил Андрюс пареньку, — он с твоим отцом вместе в тюрьме сидел, понимаешь? Товарищ Эдвардас не из тех студентов, которые — ну, ты знаешь… Он — наш товарищ, журналист, в газету пишет.
Пока Эдвардас с Андрюсом привели себя в порядок, пока перекусили, прошел добрый час. Наконец они тронулись в путь. Стримас сидел на передке брички и все время понукал гнедого:
— Но-о-о! Но-о, гнедой! — и подгонял его кнутом.
Но гнедой и так ровной рысцой бежал по дороге.
По обеим сторонам тянулись гладкие, словно причесанные, поля. На лугах девушки ворошили, а кое-где уже сгребали сено. Бричка прогрохотала по булыжнику, и на песчаном большаке гнедой перешел на размеренный шаг. Пахло еще не отцветшими лугами, созревающей рожью. Высоко, из-под пушистых, пронизанных солнцем облаков, доносилась незамысловатая песня жаворонка.
Временами становилось так тихо, что было слышно, как в высокой траве или во ржи жарким треском приветствуют их кузнечики.
Ни Эдвардасу, ни Андрюсу никогда не приходилось ехать летом по полям. Теплое, ласковое солнце золотило хлеба, ярко зеленели луга, густая, прохладная тень стоящих у дороги деревьев манила к себе, лениво плыли облака, и где-то в вышине пели птицы, а тебя переполняло, такое счастье, что и словами не выразить. Казалось, так хорошо жить, дышать полной грудью, неотрывно смотреть вокруг себя, как будто вдруг увидишь что-то новое, неведомое.
Дорога петляла то влево, то вправо, взбегала на невысокий пригорки и снова спускалась вниз. Бричка ехала под деревьями, затем по деревянному мостику пересекла неизвестную узкую речку, которая неслышно струилась по рыжим камням.