Эдвардаса беспокоило: что даст эта ночная экспедиция? Кто эти враги, что они здесь делают?
Время, казалось, остановилось. Товарищи прижались к старому тополю, и Эдвардас вдруг подумал, что Андрюс слышит, как бьется его сердце.
Прошел час, а может, и два. Становилось скучно. Кто-то из активистов, лежа на земле, зажег спичку и попытался закурить. Его товарищ, притаившийся рядом, тихо выругался и, наверное, рукой выбил у него спичку. Эдвардас услышал:
— С ума сошел? Заметят…
И правда, их заметили. Наверное, был выставлен наблюдатель — он сильно постучал снаружи в окно и шмыгнул из сада на улицу. У калитки стоял активист — местный гимназист, вооруженный револьвером. Он выстрелил в беглеца, но промахнулся, и тот бросился на другую сторону улицы и скрылся в каком-то дворе. Одновременно с выстрелом в окнах домика погас свет.
Некоторое время вокруг было тихо. Эдвардас, как, наверное, и каждый из бывших здесь, еще четче слышал стук своего сердца. Стало темнее. Предвещая дождь, все гуще обкладывали небо тяжелые тучи. Начало моросить. Все по-прежнему стояли на местах. Домик тоже словно замер.
Эдвардас чувствовал себя очень усталым и, прислонившись к дереву, подремывал. В это время окно домика слегка звякнуло, открылось, и один за другим из него выпрыгнули трое или четверо мужчин. Прижавшись к земле, они побежали прямо к дереву, за которые стояли Эдвардас с Андрюсом. Уже за деревом один из них обернулся. Глаза Эдвардаса привыкли к темноте, и он ясно увидел, что это тот самый, который в ресторане Йовайши угощал своих приятелей «Мартелем». Даже в темноте Эдвардас увидел его наглые глаза и черные усики. А может, ему только так показалось. Нет, он может поклясться, это был тот самый. Эдвардас заметил и человека с бородкой клинышком — владельца магазина. «Ах, вот как, это вы, голубчики!»
— Держи их, держи! — закричал Андрюс, и в это же мгновение хлопнуло несколько выстрелов.
Кто стрелял — они или свои, — Эдвардас не понял. Ясно было только одно — щеголь, обернувшись, выстрелил несколько раз в Эдвардаса и Андрюса и полез через забор на улицу. Эдвардас и Андрюс, отправляясь сюда, принципиально не брали с собой оружия, хотя Леонас Виткус и предлагал: во-первых, оба не умели стрелять, а во-вторых, решили, что это не их дело, не для того сюда приехали (по правде говоря, теперь Эдвардас думал, что они к этому отнеслись, пожалуй, неправильно и не по-партийному). Кто-то из активистов догнал перелезающего через забор и схватил было за ноги, но тот не поддался и перевалился на другую сторону. Быстро вскочив, он помчался и исчез за домами. Двое других были еще хитрее — они, наверное, вспомнили, что в углу сада есть незапертая калитка. Отстреливаясь, они выскользнули из сада и исчезли за соседним домом. Активисты погнались за ними с криком:
— Лови, держи!
За домом снова хлопнули выстрелы. Один из активистов кричал:
— Доленга! Ей-богу, Доленга! Узнал!
Но тут Андрюс присел, ощупывая свою ногу, и свалился на траву.
— Что с тобой, Андрюс? — наклоняясь к нему, удивился Эдвардас.
— Кажется, они меня в ногу, гады…
Эдвардас пытался поднять друга, но тот стонал и не мог встать. Подбежал с револьвером в руке Леонас Виткус.
— Ушли, сукины дети! — запыхавшись, сказал он. — Надо было иначе всех расставить и вломиться в дом. А теперь вышло черт знает что такое… А здесь что, ранили товарища Варнялиса? Я сейчас…
И он, неловко сунув Эдвардасу револьвер, нагнулся над раненым. Эдвардас держал в руке холодную рукоятку, и ему казалось, что револьвер вот-вот выстрелит. И стало немножко смешно, когда он подумал, что Леонас Виткус, наверное, тоже впервые в жизни взял в руки оружие.
Андрюсу забинтовали раненую ногу носовыми платками и понесли его. Люди теперь начали стучаться в дверь домика. Долго никто не отвечал. Наконец загорелся свет, повернулся ключ, дверь открылась, и все вошли. В столовой стол ломился от еды и напитков. Посередине стояла еще не початая бутылка «Мартеля». Вошедших встретила высокая, стройная женщина в красном халатике, очень красивая. «Почему она в халате? — подумал Эдвардас. — Ведь она не могла сидеть в халате с этими?»
Женщина была молода, наверное лет двадцати четырех, ее гладкие черные волосы разделял прямой пробор, темные глаза горели, как уголья, под длинными, узкими черными бровями. Ноздри небольшого тонкого носа нервно раздувались. Хотя она и старалась владеть собой, ее волнение выдавали бледные, твердо сжатые губы и белые руки, почему-то поднятые к груди, как будто она ожидала удара.