Ничего не отвечая, Эляна с печальным сочувствием смотрела на брата. Она все больше убеждалась, что Каролис остался таким же горячим, полным кипящих, клокочущих чувств. Но в нем появилось и что-то новое — теперь он глубже разбирается в жизни и в людях. «Как он мне дорог! — думала Эляна. — Из всей нашей семьи я, наверное, лучше всех его понимаю».
Дверь была полуоткрыта, и они услышали, как по скрипящей лестнице из своей комнаты спустился Юргис. Он остановился на пороге, словно не решаясь войти.
— Ну входи, входи! — увидев брата, обрадовался Каролис. — Ты ведь, Юргис, всегда…
Юргис стоял в дверях, добрый, большой, чисто выбритый, с гладко зачесанными седеющими волосами. Синие глаза, окруженные мелкими морщинками, смотрели на брата и сестру вопросительно и виновато.
— Вот и наш медведь! — рассмеялась Эляна. — Кофе, наверное, захотелось?
— Не прочь, не прочь, — пробормотал Юргис.
— Ты работал, Юргис? — спросил Каролис.
— А что ты думаешь? Я не привык так долго спать, как вы все.
— Сегодня будем завтракать на веранде! Какое замечательное утро! Бегу к Тересе, — сказала Эляна.
Солнце освещало только половину веранды, со всех сторон окруженной зеленью. Как часто они раньше сиживали здесь после обеда! Отец, бывало, читает газету или книгу. Пятрас возится с фотоаппаратом или крутит радиоприемник. Он, Каролис, — гимназист последних классов, готовит уроки. Юргис спокойно сидит на низеньком стульчике и лепит из пластилина какие-то фигурки или рисует отца, — а тот и не подозревает. Эляна, страшно серьезная, склонилась над вышиванием.
Теперь они сидели за столом и, сами того не желая, чувствовали, как трагически уменьшилась семья. А все-таки между ними, оставшимися, еще сохранились тесные связи, и это радовало их и странно успокаивало. Эляна разливала братьям кофе, ей было приятно, что она им нужна.
Удивительно — даже Юргис, обычно молчаливый, сегодня явно хотел поговорить.
— Ты знаешь, Каролис, — сказал он, — работаю я сегодня, курю и все думаю: бес его знает, что-то неясно. Вот тебе, наверное, все ясно. Ты в тюрьме сидел за это новое. И для тебя, Эляна, по-моему, нет проблемы. Пятрасу тоже все ясно…
— А что ты хочешь узнать, Юргис? О чем ты думал? — спросил Каролис.
— Видишь ли, есть люди, — сказал Юргис, — скажем, такие, как я, которым еще многое теперь непонятно. Хоть я и не большой любитель теории, но скажу откровенно, Каролис, я несколько интересовался, как там у них, в Советском Союзе, с искусством. Я прочел немало статей в журналах — я их получал — и не скажу…
— Тебе что-нибудь не понравилось в этих статьях?
— Вот-вот, не все. Во-первых, я не верю, что искусство можно нормировать, управлять им сверху. От этого добра не будет.
— Ага, так сказать, интеллигентский индивидуализм? — улыбаясь, с легкой, дружеской иронией сказал Каролис, не замечая, как взглянула на него сестра, наверное пытаясь удержать его.
Однако Юргис принял его слова совершенно спокойно.
— Называй это как хочешь, — ответил он, — но я так воспитан, что больше всего привык дорожить личной свободой. Это мне важнее всех теорий.
Каролис помолчал, потом, стараясь говорить негромко, но искренне и убедительно, сказал:
— Юргис, милый, неужели ты думаешь, что я тебя не понимаю? Может быть, в истории были такие периоды, может, они будут и позже, в будущем… когда художник станет единственным и высшим своим судьей… Очень возможно… Я не знаю. Но, хочешь или не хочешь, художник в буржуазном обществе вынужден продавать себя правящему классу, потакать его вкусам, выполнять его заказы. Ты понимаешь? А в социалистическом…
— Потакать вкусам пролетариата и выполнять его заказы? — усмехнулся Юргис.
— Несомненно, — кивнул Каролис. — Несомненно. Мне нравится, что ты называешь вещи своими именами, Юргис. Но дело в том, видишь ли, что, находясь на службе у буржуазии, художник поддерживает уже отжившее дело, осужденное историей и проигранное, безоговорочно проигранное. А на службе у нового, приходящего в жизнь класса он выполняет прогрессивную задачу, он борется за будущее.
— Красивые слова, — сказал Юргис. — Мне они иногда даже начинали нравиться, когда я читал советские журналы. Ты знаешь, они умеют писать! Бороться за будущее — это прекрасная вещь. Но конкретно — как художнику бороться за это будущее? Все время рисовать карикатуры на буржуев, изображать машины, мускулистых рабочих? А если меня волнует совершенно другое? Ну конечно, у нас есть художники, которые действительно открыто и цинично служили, как ты говоришь, буржуазии, потакали ее вкусам. Я знаю таких! И я не сомневаюсь, что теперь они ринутся, как ты говоришь, служить пролетариату. И они уже знают, как это делать… Но я, как мне кажется, не служил буржуазии. Если б служил, я был бы побогаче. Я делал только то, что нравилось мне самому. Ты ведь понимаешь, Каролис, в жизни существуют вещи, без которых нельзя жить, которые нужны всем: это не только хлеб, это и солнце, и деревья, и вода, и женская красота…