Юргис сам удивлялся, почему он, такой никудышный оратор, сегодня говорит так много и с таким пылом. Наконец он смолк, взглянул на Каролиса и, увидев, что тот смотрит на него дружески, без тени сарказма, улыбнулся.
— Да, несомненно, — немного подумав, спокойно ответил Каролис. — Ты говоришь правильно, Юргис, и это не будет отрицать ни один разумный человек. Я заметил, что, может быть, никто больше, чем люди, которым трудно, которые, например, приговорены сидеть за стенами тюрьмы, так не тоскуют по красоте и по искусству. Как мы слушали из-за решеток пение птиц весной, которое доносилось из-за Немана! И стихи — хорошие стихи — волновали нас до слез. Истина, искусство, красота нужны человеку не меньше хлеба насущного. Я согласен с тобой, Юргис. Но ведь мы боремся за новое общество — свободное, без предрассудков, за нового человека… За то, чтобы забитого, эксплуатируемого человека поднять, воспитать, чтоб он мог понимать… Ему нужно искусство, вдохновляющее на труд, борьбу. Когда идет борьба за новое общество, создание нового человека — почему художники должны стоять в стороне?
— Мы возвращаемся к тому же, с чего начали, Каролис! — чуточку разозлившись, сказал Юргис. — По-моему, за что-то бороться — это не главное. Я думаю, мое дело — показать людям красоту природы и жизни, как я понимаю и вижу ее своими глазами. Я н и к о м у н е х о ч у с л у ж и т ь, — подчеркивая каждое слово, сказал он с непривычной для него страстностью.
— Ну что же, — Каролис начал нервничать, глаза его помрачнели, — конечно, ты имеешь право делать, что тебе нравится. Никто не требует от тебя агитационных плакатов и карикатур на фабрикантов, если, как ты говоришь, они тебе не по душе. Найдутся художники, которые с охотой сделают все это. Но ты все-таки напрасно думаешь, Юргис, что до сих пор ты жил и будешь жить только для красоты, для искусства. Я убежден, что массовый энтузиазм, который теперь видишь на каждом шагу…
— Я не люблю, Каролис, когда ты говоришь газетными фразами, — тоже начал горячиться Юргис. — Я считаю тебя умным человеком, и тебе не пристало повторять чужие слова.
— Но если они правильные! — закричал Каролис, вскакивая со своего места.
— Господи, довольно! — вмешалась Эляна, все время молча слушавшая разговор братьев. — Я вас очень прошу — не кричите так!
Братья повернулись к сестре и улыбнулись.
— Ну что ты, что ты… — сказал Каролис. — Ты видишь, мы с Юргисом… Не волнуйся, Эляна… А поговорить нам нужно.
— Конечно, конечно, — пробормотал Юргис. — Послушай, налей мне еще чашку, если есть. Только без сливок. Ты знаешь — парижская привычка…
Эляна налила Юргису кофе.
— А тебе?
Но Каролис не расслышал. Он снова шагал по веранде, низко опустив голову, заложив за спину руки.
— Не всегда плохи и газетные фразы, — сказал он громко, почти зло. — Иногда они очень точно и лаконично выражают то, о чем мы любим говорить пространно и путано. Я повторяю — настоящего художника не может не захватить народная борьба, не может не восхитить героизм народа, простое и благородное величие, которое мы повсюду видим в эти дни. Старый строй рухнул и никогда не вернется. Такие, как Пятрас, не поднимут его из мертвых, будь спокоен. Рождается новое время, и каждому честному интеллигенту теперь нужно найти свое место. Не всем сразу удастся это сделать. Нет, это нелегкое дело. Ты подумай: какой тяжелый груз предрассудков, бессмыслиц, самых странных взглядов давит на многих наших интеллигентов! Религиозные предрассудки. Ненависть к другим нациям, или, короче говоря, шовинизм, национализм… Наша интеллигенция привыкла служить своим работодателям — буржуазии, и теперь, когда этот работодатель исчез, поначалу она будет чувствовать себя ненормально, как потерянная. Конечно, придется помочь лучшей ее части понять и найти истинный путь. Путь художника в социалистическом обществе, несомненно, будет тот же, как и у всей прогрессивной интеллигенции. По крайней мере я так думаю…
— Ты так думаешь? — подняв голову, Юргис взглянул на Каролиса.
— Да, да, Юргис! Борьба гораздо шире, — горячо говорил Каролис. — В конце концов остались только два лагеря, они теперь собирают силы для решающего сражения. Ты понимаешь, Юргис? Я говорю о коммунизме и фашизме. Прогресс человечества — и дикое зверство. Днепрогэс, Магнитогорск — и концлагерь. Новые, величественные стройки, каналы, электростанции — и пушки, отравляющие газы, война… Мы стоим накануне великих испытаний, и будь уверен, никто не сможет занимать нейтральное положение. Я думаю, что тогда ты поймешь, что и искусство не может быть нейтральным. Я верю, что мы будем по одну сторону баррикады…