— Все это так, — прервал его Далба-Далбайтис. — Я все понимаю. Но мы ведь знаем: законы для того, чтобы их, как говорится, и обойти можно было…
— Вы так думаете? — почти закричал Каролис.
— Мы задаром не хотим, — серьезно, без улыбочки, вмешалась Далбайтене. — Если вы нам поможете…
— Откровенно говоря, господин Карейва, — сказал Далба-Далбайтис, оглядываясь, как будто опасаясь, чтобы его не услышали чужие уши, — я сотни-другой не пожалею, если смазать там нужно или что… Не посчитайте за обиду, мы люди прямые, литовцы, привыкли честно платить за услуги…
— Что? — закричал Каролис, вскакивая с места, и Эляна увидела, как побледнело его лицо и задрожали губы. — Что вы сказали? Вон! Чтобы ноги вашей…
— Напрасно вы так горячитесь, господин Карейва, — сказала Далбайтене, пятясь к двери веранды. Она никак не могла понять, почему Каролис так сердится. — Мы с вашим братцем…
— Помолчи уж, помолчи! — одернул ее муж. — Что ты тут… — Потом, обращаясь к Каролису, добавил: — А вы, пожалуйста, не сердитесь. Мы — как люди. Что же в этом дурного? Пришли посоветоваться…
Далбайтене — кланяясь и извиняясь, а ее муж — высокомерно задрав голову, словно победитель или невинно оскорбленный, вышли с веранды и исчезли за углом дома.
— Нет, ты только представь! — бегал по веранде Каролис. — Вот тебе наша интеллигенция! И какой цинизм, а? Он не понимает, как можно без взятки. Ему это кажется естественным. Понимаешь? Проще простого…
— Глупые, мелкие людишки, — сказала Эляна. — Чего от них ждать? Имущество для них — все…
Она подошла к брату, взяла его под руку и напомнила:
— Мы забыли, Каролис, что нас ждет Юргис.
Каролис пожал ее локоть.
— Эх, правда, чего тут с ними… Хорошо, пойдем к нему.
В небольшой комнатке стоял широкий диван, или, как называл Юргис, топчан. Несколько мягких пуфов окружали низкий круглый столик, покрытый скатертью с литовским орнаментом. Эта комната Юргису чем-то напоминала его студенческую комнатку на rue des Écoles в Париже, только, конечно, она была больше, в ней очень много света — деревья сада не заслоняли окон, а в Париже его комната выходила окном на стену соседнего дома, и даже в ясный день в ней были сумерки. На деревянной полке лежали папки с репродукциями любимых художников Юргиса. По всей комнате валялись альбомы и рисунки, стены были увешаны пейзажами, портретами, натюрмортами.
Юргис, наверное, услышал их шаги и показался в глубине ателье. Теперь он был в широких рабочих штанах, в рубашке с открытым воротом.
— А, уважаемые гости! — сказал он, вынимая изо рта потухшую трубочку. — Просим, просим! А посетители ушли?
— О! Знал бы ты, какие это посетители… — сказала Эляна.
— Я сразу заметил, что от них добра не жди, и улизнул. Бесславно отступать с поля боя, а? Кажется, у вас там действительно был бой?
— Я с ними кое-как справился, — ответил Каролис уже со смехом, чувствуя, что его злость почти испарилась. — Послал их к черту.
Юргис даже не расслышал последних слов Каролиса.
Каролис ходил по комнатке Юргиса, внимательно рассматривая картины. Некоторые из них он видел, когда Юргис вернулся из Парижа на каникулы. Вот парижская улица, цветущие каштаны, умытые солнцем белые дома. Вот узкая улочка с дрожащими контурами людей, — это только разноцветные мазки кисти, но улица кажется полной жизни и движения. А вот и Каунас — дворы, ворота старых кварталов, костел Витаутаса, пристань.
Когда Каролис вошел в довольно просторное ателье Юргиса, его ослепил свет, падающий через большое окно в покатом потолке. Посредине ателье стоял закрытый мольберт.
— Это мои новые работы, — сказал Юргис, зажигая трубку и показывая развешанные на стенах ателье картины.
Да, это был целый мир, увиденный глазами влюбленного в жизнь человека. В этих картинах, изображавших в основном Каунас и его окрестности, было еще больше воздуха, солнца и красок. Вот широкая светлая лента Немана; посредине, на фоне синего неба, трепещет белый парус. Вот долина Мицкевича, наполненная зеленью и солнечным светом, который дрожит и сверкает среди листьев. Вот и гора Витаутаса — сотни разноцветных домиков, тоже утопающих в листве, в солнечных лучах. В углу ателье, на полу, большое полотно — «Каунас после дождя». Удивленный, восхищенный, никак не понимая, чем же так хороша эта картина, Каролис долго смотрел на полотно.
— Правда, прекрасно? — услышал он тихий вопрос Эляны.
— Да, прекрасно, иначе и не скажешь, — ответил Каролис, не в силах оторваться от картины, и почему-то вздохнул.