Фей беспомощно слушала, склонив голову набок.
Вдруг она тоже захохотала - невольно, просто чтобы заглушить звук.
- Гадина, - завопила она.
Она подскочила к кушетке, схватила его за плечи и начала трясти, чтобы он замолчал.
Он продолжал хохотать.
Гомер двинулся к ней, словно желая ее оттащить, но сробел и не решился до нее дотронуться. Она была такая голая под легким платьицем.
- Мисс Гринер, - взмолился он, причем его ладони исполняли какой-то сложный танец. - Прошу вас, прошу…
А Гарри уже не мог остановиться. Он схватился за живот, но хохот извергался из него. Снова началась боль.
Размахнувшись так, словно в руке был молоток, Фей ударила его кулаком в рот. Ударила только раз. Он успокоился и затих.
- Я не могла иначе, - сказала она Гомеру, когда он увел ее за руку.
Он посадил ее в кухне на стул и закрыл дверь. Она еще долго всхлипывала. Он стоял позади нее и беспомощно смотрел на мерно вздрагивающие плечи. Несколько раз его руки потянулись утешить ее, но он их обуздал.
Когда она выплакалась, он дал ей салфетку, и она утерла лицо. Салфетка была измазана ее румянами и тушью.
- Испортила салфетку, - сказала она, отвернувшись. - Простите, пожалуйста.
- Она была грязная, - ответил Гомер.
Фей вынула из кармана пудреницу и посмотрелась в зеркальце.
- Пугало.
Она попросила разрешения сходить в ванную, и Гомер показал ей дорогу. Потом он на цыпочках вернулся в комнату - посмотреть, как Гарри. Старик дышал шумно, но ровно, и казалось, он спокойно спит. Гомер, не потревожив его, подсунул ему под голову подушку и ушел на кухню. Он зажег газ, поставил кофейник и сел ждать Фей. Он услышал, что она зашла в комнату. Через несколько секунд она вернулась на кухню.
Она виновата потопталась в дверях.
- Хотите кофе?
Не дожидаясь ответа, он налил чашку и подвинул к ней сахар и сливки.
- Я не могла иначе, - сказала она. - Просто не могла.
- Ничего.
Желая показать, что оправдываться не нужно, он начал возиться в раковине.
- Нет, правда, - настаивала она. - Он нарочно смеется, чтобы меня довести. А я не могу, когда он смеется. Просто не могу.
- Да.
- Он ненормальный. Мы, Гринеры, все ненормальные.
Последнюю фразу она произнесла так, словно ненормальность
была заслугой.
- Он плохо себя чувствует, - заметил Гомер, оправдываясь за нее. - Может быть, у него солнечный удар?
- Нет, он ненормальный.
Гомер поставил на стол тарелку имбирного печенья, и она стала есть его со второй чашкой кофе. Нежный хруст, который она при этом издавала, пленил Гомера.
На несколько минут все стихло: Гомер, стоявший у раковины, оглянулся - не случилось ли чего. Она курила сигарету, по-видимому, в глубоком раздумье.
Он попробовал ее развеселить.
- О чем вы думаете? - натянуто осведомился он и почувствовал себя глупо.
Она вздохнула, чтобы показать, как мрачны и безнадежны ее мысли, но не ответила.
- Ручаюсь, вам хочется сладкого. В доме нет ничего, но я могу позвонить в аптеку, и они сейчас же пришлют. А может быть, мороженого?
- Нет, спасибо большое.
- Это совсем не трудно.
- Отец ведь, в сущности, не торговец, - сказала она вдруг. - Он актер. Я актриса. Мать у меня тоже была актрисой - танцовщицей. Театр у нас в крови.
- Я мало бывал в театре. Я…
Он умолк, заметив, что ей не интересно.
- Когда-нибудь я стану звездой, - объявила она, словно вызывая его на спор.
- Конечно, вы…
- В этом - моя жизнь. Ничего на свете мне не нужно - только это.
- Это хорошо - знать, что тебе нужно. Я раньше был бухгалтером в гостинице, но…
- А если не стану, я покончу с собой.
Она встала, поднесла руки к волосам, широко раскрыла глаза и нахмурилась.
- Я не очень часто хожу в театр, - начал оправдываться он, подвигая к ней печенье. - У меня глаза болят от света.
Она засмеялась и взяла крекер.
- Я растолстею.
- Ну что вы.
- Говорят, в будущем году в моде будут полные женщины. Вы верите? Я - нет. Это просто Мей Уэст рекламируют.
Он согласился с ней.
Она говорила и говорила без конца - о себе и о киношных делах. Он смотрел на нее, но не слушал, и всякий раз, когда она повторяла вопрос, требовавший ответа, он молча кивал.
Руки начали беспокоить Гомера. Он тер их о ребро стола, чтобы успокоить зуд, но это только раздражало их. Когда он сцепил руки за спиной, напряжение стало невыносимым. Руки вспухли и горели. Под предлогом мытья посуды он сунул их в раковину под холодный кран.