- Вот это я понимаю, - засмеялась Фей. - Молодец, теля.
Чтобы дать Гомеру передышку, Тод пригласил ее на танец. Когда они вышли на площадку, Фей попыталась оправдаться:
- Это высокомерие меня просто бесит.
- Он тебя любит, - сказал Тод.
- Да, знаю, но он такая квашня.
Она начала плакать на его плече, и он обнял ее очень крепко. Он пошел напропалую:
- Живи со мной.
- Нет, солнышко, - сказала она сочувственно.
- Пожалуйста, пожалуйста… один раз.
- Не могу, родной. Я не люблю тебя.
- Ты работала у миссис Дженинг. Притворись, что это - у нее.
Она не рассердилась.
- Это было ошибкой. И потом, там - другое дело. Я всего несколько раз ходила по вызову - чтобы расплатиться за похороны… и там ведь совсем незнакомые. Понимаешь?
- Да. Но прошу тебя, милая. Я больше не буду к тебе приставать. Я сразу уеду на Восток. Будь доброй.
- Не могу.
- Почему?..
- Ну не могу. Не сердись, родной. Я не дразню, я просто не могу так.
- Я тебя люблю.
- Нет, зайчик, не могу.
Они дотанцевали, не произнеся больше ни слова. Он был благодарен ей за то, что она так хорошо себя вела и не пыталась поднять его на смех.
Когда они вернулись к столу, Гомер сидел все в той же позе. В одной руке он держал сложенную салфетку, в другой - пустой стакан из-под коньяка. Его беспомощность невыносимо раздражала.
- Фей, ты права насчет коньяка, - сказал Гомер. - Это прекрасно! Ух!
Он описал стаканом маленький круг.
- Я бы выпил виски, - сказал Тод.
Гомер сделал еще одну мужественную попытку поддержать общее настроение.
- Гарсон, - крикнул он официанту, - еще выпить.
Он тревожно улыбнулся им. Фей расхохоталась, и Гомер приложил все силы, чтобы засмеяться вместе с ней. Но она вдруг оборвала смех, и, обнаружив, что он смеется один, Гомер перевел смех в кашель, а затем спрятал кашель в салфетку.
Она повернулась к Тоду.
- Ну, что ты будешь делать с такой квашней?
Заиграл оркестр, и Тоду не пришлось отвечать.
Все трое повернулись и стали слушать колыбельную, которую исполнял молодой человек в облегающем бальном платье из красного шелка.
Ты плачешь, малышка, Ты за день устал, Почему ты горюешь, я знаю. Кто-то мишку у тебя отобрал, Засыпай поскорей, баю-баю…У него был мягкий вибрирующий голос и жесты зрелой женщины, нежные и замирающие на половине, как нечаянная ласка. Его номер вовсе не был пародией: он был слишком умерен и безыскусствен. В нем отсутствовала даже театральность. Этот смуглый молодой человек с тонкими безволосыми руками и мягкими круглыми плечами, который напевал, покачивая воображаемую колыбельку, и впрямь был женщиной.
Когда он кончил, ему долго хлопали. Молодой человек встряхнулся и снова стал артистом. Он запутался ногой в шлейфе, словно не привык к нему, вздернул юбки, чтобы показать парижские подвязки, и зашагал прочь, качая плечами. Это подражание мужчине было беспомощным и непристойным.
Гомер и Тод захлопали ему.
- Не выношу педов, - заметила Фей.
- Как все женщины.
Тод сказал это в шутку, но Фей сердилась.
- Пакость, - сказала она.
Он хотел еще что-то добавить, но Фей уже взялась за Гомера. Желание его изводить, видимо, было у нее непреодолимым. На этот раз она так ущипнула его за руку, что он пискнул.
- Ты знаешь, что такое пед? - грозно спросила она.
- Да, - ответил он неуверенно.
- Ну, что? - рявкнула она. - Говори. Что такое пед?
Гомер съежился, словно розга уже была занесена, и умоляюще
посмотрел на Тода, который, пытаясь спасти его, складывал губами «гомо…».
- Момо, - сказал Гомер.
Фей разразилась хохотом. Но вид у него был такой убитый, что она невольно смягчилась и потрепала его по плечу.
- Это серость, - сказала она.
Он благодарно улыбнулся и сделал официанту знак принести еще по стакану.
Заиграл оркестр, и какой-то человек пригласил Фей танцевать. Не сказав ни слова Гомеру, она пошла за ним.
- Кто это? - спросил Гомер, не сводя с них глаз.
Тод притворился, будто знает человека, и сказал, что часто встречал его около Бердача. Это объяснение успокоило Гомера, но в то же время направило его мысли по новому руслу. Тод почти зрительно ощущал, как в голове его складывается вопрос.
- Вы знаете Эрла Шупа? -Да.
Гомер разразился длинной, сбивчивой речью о черной курице. Он поминал ее снова и снова, как будто только это и отвращало от Эрла и мексиканца. Для человека, неспособного к ненависти, ему удалось создать довольно отталкивающий образ курицы: