— Ты что, чокнутый? — заорал он.
Я покачал головой. Правая рука у меня совсем отнялась, поэтому я нацелился левой прямо ему в нос. И тут меня охватило бешенство. Я молотил его здоровой рукой, иногда попадая в лицо, и не то кричал, не то плакал, не помню. А он отступал и не сопротивлялся. Некоторое время он отбивал меня, как боксерскую грушу, а потом заехал мне в подбородок. Я видел, как он развернулся, и был рад — он так давно причинял мне боль.
Я был фунтов на тридцать легче и дюйма на два пониже. Но это мне не помогло. Опомнился я уже на земле — я лежал навзничь, и сквозь причудливый узор листьев мне было видно ярко-голубое небо, которое казалось удивительно красивым. Мой старик смотрел на меня с недоумением — теперь он казался мне еще противнее.
— Какого дьявола ты улыбаешься? — спросил он.
Я хотел отпустить шуточку насчет того, что у меня просто рот от удара скривило, но был слишком потрясен для этого.
Моя старуха приподняла мне голову и спросила, что со мной. Я слышал, как Гарри сказал:
— Эх, так и чешутся руки отделать тебя хорошенько.
— Послушай, тут что, весь город против меня зуб имеет? — спросил мой старик.
Вокруг нас собралась целая толпа, среди которой были и военные. Я понял, что Гарри слишком много на себя берет, — хоть он и бывший матрос, но ему придется туго, хотя бы уже потому, что может вмешаться весь оркестр.
— Оставьте его, Гарри, — сказал я. — Я сам заварил кашу, мне и расхлебывать.
— Вот именно! — подхватил мой старик. — Сказал, что кто-то ждет меня здесь. Я поверил. Пришли. А он как даст мне в брюхо…
— В солнечное сплетение, — поправил я.
— А теперь лежит и улыбается, как чеширский кот. И чего улыбается, подумаешь, как остроумно… Ведь я его с копыт сбил.
— Думаю, он хотел узнать, многого ли вы стоите, — сказал Жилец. — Он, понимаете ли, доводится вам сыном, а вот и ваша жена, если, конечно, это вас интересует.
Мой старик присвистнул и отвернулся. Потом спросил:
— Ну, как жизнь, Пег? — и снова отвернулся.
— Ничего, — сказала моя старуха.
— Что ж, пойдем отсюда. — Он присел, упершись руками в колени, и поглядел на меня. — Ты как, ничего? Ладно, давай помогу тебе встать.
И мы пошли по извилистой дорожке через лужайку, а потом по берегу озера, где плавали лодочки. По дороге никто, кроме моего старика, не сказал ни слова. Да и он, кажется, только пробормотал себе под нос:
— Зря я не сказался больным.
Это было как сон.
Мы вышли за ворота парка на «Болото» — широкое, как прерия, оно тянулось вдоль длинного ряда деревьев, туда, где земля сливалась с небом. Вокруг гуляли люди поодиночке и парами, только мы были вчетвером. Мой старик шел на несколько шагов впереди. Он все озирался, и я не мог понять почему, а потом вдруг обернулся и сказал:
— Кажется, здесь подходяще, как по-вашему?
— Если вас устраивает, то и нас тоже, — сказал Гарри.
Мой старик вздохнул и стал снимать френч. Клянусь вам, у меня глаза полезли на лоб.
— Напрасно стараетесь, Хэггерстон, — сказал Гарри. — Мы привели вас сюда не для того, чтобы драться.
— А для чего?
— Чтобы задать несколько вопросов и кое-что выяснить.
Мой старик вздохнул.
— Я предпочел бы драться.
— Пег хочет развестись с вами. У вас есть возражения?
— Хотите развод — кто ж вам мешает? Пожалуйста. Я тут не помеха.
Он сел на землю, сорвал травинку и стал жевать.
— Пегги еще ни слова не сказала.
Моя старуха тоже села на траву, и я впервые с удивлением заметил, какие у нее красивые ноги. Сели и мы.
— Я хочу снова выйти замуж, — сказала она.
— За него? — Она кивнула. — Что ж, получить развод легче легкого. Все равно как в кино сходить. Раз-два — и готово. Я тебя бросил… и даже еще хуже…
— А ты не против? — спросила моя старуха.
— Я с другой связан. Вот уж без малого два года.
— Живешь с ней? — спросила моя старуха.
— В законном браке, — ответил он спокойно.
— Как же ты женился? Разве можно…
— Это называется двоеженство, — сказал он. — Меня за это могут посадить на год или два.
— А она как же? — спросила моя старуха. — Я хочу сказать — такой удар…
— Переживет. Позлится, конечно, с недельку. — Он прищелкнул языком. — Уж это как пить дать. А так ничего.
— Дети есть?
Он покачал головой. Потом бросил на меня быстрый пристальный взгляд.
— Вот, пожалуй, и весь сказ.