Отец замолчал и стал оглядываться в поисках своих сигарет. Он курил простые, без фильтра. Я тут же протянул ему свои, но он брезгливо поморщился. Я знал эту его мину, она означала: «Баловство эти заграничные – дым один. Пшик, и все».
– Это жизнь. Просто жизнь. Иногда все происходит не так, как хотелось бы, вот и все. А в остальном… – Отец посмотрел на фотографии, лежащие на столе, и его глаза вновь наполнились слезами, веки затрепетали, и он отвернулся. – А в остальном… – Он хотел было продолжить, но не успел – его грудь задрожала, он зажмурился и тут же закрыл лицо ладонями.
Мне стало страшно. Да, да, да! Я вновь говорю о страхе. Я смотрел на плачущего отца и не знал, что мне делать. Что дальше делать? Я не понимал. «Просто иногда все происходит не так, как хотелось бы, вот и все», – всплыли слова отца. Ничего себе «не так, как хотелось бы». Да это ад кромешный. Это смерч, пронесшийся по нашей семье, нашим чувствам, нашей любви. Он разметал все, что у нас было, и теперь совершенно непонятно, что у нас осталось, а потому я даже не представляю, что может ожидать нас впереди. Раньше я боялся выдуманной жизни, а теперь боюсь настоящей. И, убейте меня, не понимаю, какая из них страшнее. Кажется, что я недооценивал жизнь и слишком много брал на себя, на свое воображение. Господи, где здесь жизнь?
Я слушал всхлипы отца и курил. Я хотел было поплакать вместе с ним, но в последнее мгновение, когда слезы уже были готовы хлынуть из меня, что-то закрыло все краники и глаза остались сухими. Я не знаю, почему это случилось, но в душе я был рад этому. Мне безум но не хватало матери, мне безумно не хватало отца и всей нашей семьи в целом, но сейчас слезы были лишними – мои слезы. Я боялся испачкать его чистые, наполненные любовью, и только ею, слезы, своими грязными, в которых не было ничего, кроме страха и отчаяния, а также жалости к своей, как мне казалось, ужасной жизни.
А потому я сидел и курил, принося в жертву свои легкие. Пусть хоть что-то во мне пострадает по-настоящему, а то я уже запутался в своих чувствах и не могу отличить, где правда, а где нет.
Отец молчал. Его тело перестало подергиваться, но он продолжал закрывать лицо руками. Думаю, сейчас ему было немного неудобно передо мной за свои слезы, хотя я совершенно не винил его за них. Слезы мужчины безумно дороги. Я считаю, что мужчина может плакать только в том случае, когда теряет что-то действительно дорогое для него – бесценное. А потому я уважал слезы моего старика, и они были достойны уважения, кто бы что ни говорил. А я… Вряд ли я вообще был достоин чего-либо.
Отец не поедет ко мне. Сейчас я это понял. Его слезы не позволят ему этого. Может быть, когда земли коснется последняя, он встанет и вновь обретет что-то, ради чего еще стоит жить. Но может случиться и так, что вместе с последней слезой прольется и последняя капля крови.
– Давай, пап, за тебя… – сказал я, беря стакан.
Отец молча взял свой стакан и опрокинул в себя.
– Прости, сын, пойду я спать, – прошептал отец. – Ты завтра как? Работаешь?
Язык у отца немного заплетался, но сейчас я совершенно не обращал на это внимания.
Может быть, потому что и сам уже был далек от нормы и блуждающий по сосудам огненный вихрь хорошенько поработал над моими чувствами. Все уносилось куда-то далеко, далеко. Я даже не сразу понял, что кивнул в ответ на вопрос отца. Но тут же поправился.
– Э-э-э… Не… бать… Совсем забыл, – промямлил я. – Завтра свободен. Ты?
– Угу, – ответил он. – К матери отвезешь?
– Конечно, – сказал я, глядя куда-то в пол (задирать голову стало как-то трудновато). – Проснемся и поедем. Договорились?
– Договорились, – бросил отец, а затем поднялся и, больше ничего не сказав, ушел.
Я слышал, как он тяжело и неуверенно шел в свою комнату. Пару раз что-то грохнуло – налетел, наверно, на что-то в темноте. Затем охнула дверь, и все – воцарилась тишина…
Я вновь остался один. И мне показалось, что и без того небольшая кухня стала еще меньше. Весь мир словно навалился на меня. Господи, только клаустрофобии еще не хватает для полного счастья! Счастье? Снова это вечное человеческое стремление и непонятный идеал. Ты снова хочешь что-то спросить у меня? Наверно, как я себя чувствую или еще что-нибудь в этом роде? Что? Нет? Ах, не это? Тогда что? А хочешь знать, был ли я счастлив? То есть раньше? В детстве? Или вообще? Вообще. Так. Вообще-вообще-вообще. Не знаю. Я знаю то, что я несчастлив сейчас. Совершенно и абсолютно. Слышишь? Э-эй? Ты куда пропал? Я же ответил! Слышишь? Я ответил!
Так, ну и что дальше? Я налил себе еще немного водки, выпил и решил позвонить Сашке.
– Илюха, ты где? – раздался в трубке голос Сашки, как только он понял, что это я.
– У бати, Санек, – промычал я. – Ты, это… Слышь… Я сегодня здесь, так что до завтра тогда, о’кей? Только не обижайся. Просто…
Слова давались мне с очень большим трудом, к тому же не хотелось объяснять что-либо. Зачем? Мне хотелось сказать Сашке совсем другое. И я сказал. Сказал, что он мой друг, что я люблю его, что он мой единственный и лучший друг, проверенный всем, чем только можно, что все, что он сказал мне прошлой ночью, – абсолютная правда, что я полное ничтожество и что мне совершенно непонятно, как он вообще мог еще помнить обо мне все эти годы. В общем, все, что могла придумать моя пьяная сентиментальность, она придумала, а я, не особо контролируя, вылил все Сашке. Не знаю, какое впечатление на него произвела этакая моя исповедь, договорить все до конца я не успел, да и не смог бы, наверно, вообще.
– Илюх, тут Таня звонила… – виноватым голосом произнес Саня: ему, видимо, было неудобно прерывать мой монолог.
Болью пронеслись эти слова по моему телу, несмотря на алкоголь, бороздивший его просторы. В одну секунду мне стало так больно, плохо и одиноко, что я даже не сразу нашелся, что можно было ответить. Все мои мысли, секунду назад наполнявшие одурманенную голову, мгновенно провалились куда-то далеко, наверно, в преисподнюю, оставив вместо себя только боль и пустоту. Крутанув головой, как собака, только что вылезшая из воды, я попробовал переключиться на новую волну. В голове застучала кровь, и какое-то противное возбуждение охватило меня. Я чувствовал себя каким-то… М-м-м… Я даже не знаю… Эмоциональный импотент! Вот кто я! Я был ужасно возбужден, но сделать не мог ничего.
– И? – вымолвил я (сейчас меня хватило только на это).
– Мы говорили…
– Понятно, – сказал я.
– Долго говорили, – сказал Сашка.
– Странно, я думал, у нее сейчас есть дела поважнее, – сказал я. – Или он не так уж и хорош?
С каждой секундой говорить становилось все труднее, да и не хотелось мне о ней говорить. Сейчас не хотелось. Эта женщина была для меня всем, а сейчас превращалась во что-то неопределенное, я даже уже не знал, была ли она когда-нибудь со мной или все это мне приснилось. Какая-то не до конца продуманная фантазия.
– Не надо, Илюх, – протрещала трубка Сашкиным голосом.
– Что «не надо», Саша? – Я вновь начал заводиться.
Алкоголь хорошая штука, но только при полном эмоциональном равновесии. Иначе в первом случае ты несешь какую-нибудь сентиментальную чушь, причем все равно кому, а во втором случае бьешь морду, опять-таки все равно кому, но роли могут меняться. Оба случая ничего хорошего на утро не обещают. Алкоголь вообще обещает мало чего хорошего, но все-таки стоит отдать ему должное.
– Ты не знаешь всего, – продолжил Сашка.
– Я знаю достаточно, – сказал я, теряя спокойствие и безмятежность. – К тому же, Сань, просветить меня никто не удосужился.
И вообще, Санек, я сейчас на подобные беседы не настроен. Я пьяный, и мне все равно. Пусть трахается с кем хочет! А дочь я у нее отсужу! Или выкраду! Мне все равно!
– Илья!
– Все, Саша.
Я отключился.
Через несколько секунд телефон снова потребовал разговора тет-а-тет, но я больше к нему не прикоснулся.
Боже, ну что же такое? Все словно сговорились. Саня! Ты-то зачем во все это полез? Мы видимся с тобой раз в сто лет, зачем тебе это нужно? Зачем тебе нужны мои проблемы? Я их сам решить не в состоянии! С чего ты решил, что тебе они по плечу? А вообще кому-нибудь по плечу все, что уже произошло?