Я решил найти понимание в телевизоре. Будьте добры, покажите какой-нибудь дурацкий фильм, чтобы хоть как-то отвлечься от всего этого!
Но и на телевидении все были против меня. Поиграв минут пять пультом, я бросил эту затею, и только-только пришедший в себя «пожиратель времени» снова замолк, предоставив мне право смотреть на свое собственное отражение на его зеленовато-сером стеклянном «лице».
После разговора с Сашкой пьяная дымка несколько рассеялась и обманутый мозг недовольно гудел. Ничего, приятель, ты и сам позволяешь себе очень многое – это все ничто по сравнению с твоими фокусами, уж поверь мне. Ты же понимаешь, тебе только дай волю… Так что отдохни, хорош уже.
Я открыл глаза. Часы на моей руке показывали десять утра. Чувствовал я себя на удивление хорошо. Голова была светлой, а тело легким. Никаких признаков похмелья не было, несмотря на то что лег достаточно поздно. Видимо, спал мало, но крепко, что за последние несколько лет мне совершенно несвойственно. Даже снов никаких не помню. Я еще раз пробежался по закоулкам своей памяти – нет, ни единого сна.
С кухни доносилось бормотание телевизора и еще какие-то звуки, которые трудно вот так с ходу, да еще после сна, идентифицировать, но они явно говорили о том, что там уже вовсю хозяйничает жизнь.
«Так, батя уже встал, – подумал я. – Что ж, значит, мне тоже пора».
Зевая и шаркая ногами по полу, я вышел на кухню. Отец жарил яичницу и слушал новости на одном из телевизионных каналов.
– О, сам проснулся, – констатировал отец. – А я уж было собирался тебя будить. Давай садись завтракать.
– Ага. Сейчас только умоюсь, – сказал я и побрел в ванную.
– И штаны надень! – донеслось с кухни.
– Не вопрос! – крикнул я и улыбнулся.
Ванная. Порой приходят удивительно дурацкие мысли относительно любой мелочи или просто относительно какого-либо события. Ванная. Утром и вечером. Изо дня в день, если ты, конечно, уважающий себя человек. Все это уже сродни какому-то ритуалу, без которого не начинается и не заканчивается день. И сколько таких ритуалов? Сколько всего за день ты делаешь по десятки, сотне, тысяче раз выверенной программе, не отступая ни на шаг от всех этих пунктов. И со временем так привыкаешь ко всему этому, и если что-то пошло не так, то ты сразу и достаточно остро чувствуешь свою неполноценность.
Я имею в виду такие ритуалы, без которых в принципе можно обойтись; но стоит обойтись, и ты сразу понимаешь, что… Не обойтись. Человек суеверен. Ужасно. Нет, я не говорю сейчас о разного рода приметах, нет. Хотя миллионы людей чувствуют себя намного лучше, если им удалось пропустить вперед идущего сзади человека, потому как несколько секунд назад им пересекла дорогу черная кошка. И чувствуют себя очень несчастными, если наступили в толпе на ногу какому-нибудь незнакомцу, потребовать с которого ответной процедуры не представляется возможным.
И вот плюс к этому ко всему, ко всем потребностям, которые человек имеет от природы и которые придумал социум, он добавляет еще и свои собственные, придуманные только им и только для него. И четко следует им, дабы чувствовать себя в этом мире уверенно и спокойно. И примеров здесь может быть масса. Чашка кофе утром, количество минут на часах, когда вы коснулись ногами пола… Удивительно, как необходимы человеку какие-либо рамки. Он жаждет свободы, но тем не менее сам постоянно ее самому себе и ограничивает, создавая различные искусственные преграды на свободном в общем-то пути.
Позавтракав глазуньей и бутербродами с ветчиной, я почувствовал себя великолепно. Большая чашка горячего крепкого кофе и пара сигарет добавили очков сегодняшнему утру, которое и без этого стремительно шло к вершине хит-парада. Порой так мало нужно для… Ну не для счастья, конечно, но для хорошего настроения точно. А порой невообразимо много, я бы даже сказал, катастрофически много.
Через полчаса мы уже ехали к маме, купив по дороге свежие цветы, ее любимые тюльпаны. Мы оба молчали и жадно курили.
А когда наконец приехали, отец тут же выпрыгнул из машины и быстро-быстро зашагал к входным воротам. Закрыв машину и взяв цветы, я поспешил за ним. К своему стыду, я совершенно не помнил, где искать маму. Мое сознание ловко перетасовало все, что несли в себе те кошмарные дни, а потому память на этот раз мне не поможет.
Как только я оказался за воротами, мир совершенно преобразился. Мгновение назад воздух весь был наполнен запахами, его вдоль и поперек прорезали какие-то звуки: гул города, пение птиц, тихие разговоры старушек, стоящих с пластмассовыми венками, а потом… Раз! И все замерло. Тсс! Ни звука.
Я догнал отца и молча пошел за ним. И вскоре мы уже были с мамой. Осторожно положив цветы на совсем свежий, чуть-чуть просевший земляной холмик, я тихо стоял и говорил с ней, еле заметно шевеля губами.
Я сказал ей все. Сказал, как безумно скучаю по ней, как люблю ее и как она необходима нам с отцом. Надеюсь, она услышала и где-то там высоко нежно и счастливо улыбнулась. Потом настала очередь отца, и я оставил их одних. Сейчас я вновь был лишний, несмотря на мою любовь и на то, что я был плодом их любви. Иногда даже любимые бывают лишними. И сейчас я был лишним. Посмотрев, как отец осторожно опустился на корточки возле самой могилки, я вышел, притворил за собой калитку и медленно пошел вдоль таких же оградок, за которыми больше не было ничего, кроме крестов, каменных плит или памятников. Память. За всем этим скрывалась лишь она.
Я шел и читал все, что попадало на глаза. Фамилии, имена, даты жизни, строчки гениальных стихотворений или простые: «Мы любим тебя». И все это представлялось мне таким ненужным, неважным и пустым, что на какое-то мгновение я даже подумал: «А зачем это все?» Я видел фотографии счастливых и беззаботных людей, которых больше нет. Может быть, поэтому они так счастливы и беззаботны? Хотя не думаю, не уверен. И мне все-таки кажется, что фотографиям место в домашних альбомах, а не на холодных могильных плитах. Ничего хорошего здесь в голову прийти все равно не может. А эти улыбки в таком месте способны вызвать лишь слезы. Нехорошие слезы. Даже даты жизни, мне кажется, здесь ни к чему. Зачем? Чтобы лишний раз показать всем, как несправедлива жизнь? Этих дорогих нам людей больше нет, а потому не важно, сколько они были на этой планете. Важно, сколько места мы оставили для них в наших сердцах. Вот что важно.
Я оглянулся. Отец уже шел за мной. Я подождал его, и мы молча зашагали к выходу.
Вторую половину дня мы провели вместе. Просто сидели на кухне, вспоминая семейные истории и перебирая фотографии. Я даже успел заметить, что отцу, возможно, стало легче. По крайней мере он как-то немного оживился. Более охотно вспоминал все связанное с мамой и вообще был более разговорчив. Очень часто он возвращался к разговору о Тане, о дочке, но мне не хотелось ему всего рассказывать. Зачем? Чтобы у него в голове осела еще одна проблема? А потому на все его «Нужно помириться. Это же твоя семья» я спокойно отвечал: «Да, папа. Конечно, папа. Это так, ерунда, перебесимся» – или что-то в этом роде. Но было видно, что отец был несколько расстроен, что не получил исчерпывающий ответ.
Если бы я знал тогда, с чем связаны все эти вопросы и такое его поведение. Если бы я знал, какой ужасный вечер ждет меня впереди. Если бы я знал. То я бы… Что бы я сделал? Да ничего.
Около семи часов вечера я собрался домой. Я еще раз поинтересовался, не поедет ли отец ко мне, хотя бы на пару дней, но вновь услышал отказ. Но пообещал, что мы вновь вернемся к этому разговору через несколько дней. Легко как-то пообещал. Отец вышел со мной к лифтам, мы обнялись, похлопали друг друга по спинам, а когда двери лифта закрывались, он что-то негромко сказал, но я не расслышал. Жаль. Очень жаль.