Не успев еще плотно затворить за собой дверь, я уже знал, что в моем доме что-то не так. Не знаю, это трудно объяснить. Просто раз – и что-то не так. А что, никто не знает. Но дело не в Сашке, вернее, не в том, что он приехал. Я ощущал, как изменилась атмосфера всего дома, сам дом. Казалось, что он всеми силами хочет что-то сообщить мне, пока я вот здесь, в прихожей. И именно об этом кричит тишина, разрывая мои барабанные перепонки. Это страшно, когда слышишь крик тишины. Невыносимо страшно.
Первым моим желанием было развернуться и выйти на улицу, а потом… Бежать, бежать и бежать. Без оглядки, без каких-либо мыслей. Бежать так, как бегал в десятилетнем возрасте, когда на даче с пацанами забирался в чужой сад за яблоками. Когда слышишь чей-то из друзей, все равно чей, крик «Шухер!», а дальше тебе уже все равно; единственное, что ты знаешь, что нужно делать ноги, приятель. И ты бежишь. Сердце выскакивает из груди, в голове стучит, ты что-то слышишь, но ничего не понимаешь. Ты бежишь. И ты здорово это делаешь. А потом… Потом ты сидишь где-нибудь в кустах с этими же пацанами, грызешь эти яблоки, а на душе спокойно, как-то очень спокойно.
А потому сейчас мне безумно не хватало пары-тройки яблок за пазухой и того пронзительного крика «шухер». И сердце… Оно упрямо делало фальстарты. «Я никуда не бегу», – говорил я ему. Но какое дело сердцу до здравого смысла? Так что занимайся своими делами, приятель, а я займусь своими, сердечными. О’кей? Сердечными? Ты смеешься? Или ты имеешь в виду инфаркт миокарда? Так вот, учти, мне он совсем не нужен. Я попытался улыбнуться. Представляю, как это выглядит со стороны. Кошмар. Господи, почему же так страшно? Ведь я в своем доме. Здесь все делал я. Ну или почти все. Это ведь он существует для меня, а не я для него. А следовательно, здесь нет места страху. Но мне было страшно. Господи, как же мне было страшно. Снова, как тогда. Тогда…
Не раздеваясь, на цыпочках я прошел к двери, ведущей в жилую часть первого этажа. Поворот ручки – и дверь привычно пошла на меня. Темно. Сердце. Тяжелые виски. Нужно закурить.
Я зажег зажигалку, сигарета привычно затрещала. Попробуйте прикурить в полной темноте и тишине, уверяю, незабываемое ощущение. Курить не обязательно, просто прикурите то есть подержите зажженную зажигалку в десяти сантиметрах от своего лица, пытаясь при этом разглядеть, что же вас окружает в этой проклятой тяжелой темноте.
Мне хватило секунды. А дальше страх, сплошной чудовищный страх. Сигаретный дым встал поперек горла и наотрез отказался впустить в мои легкие хоть один кубический сантиметр кислорода. А он был необходим. Кислород. Боже, как мне была нужна пара-другая хороших глубоких вздохов. Но страх холодными стальными обручами сдавил мою грудную клетку. Кровь под чудовищным давлением хлынула по сосудам. Ты раньше задумывался о повышенном холестерине, приятель? Поздравляю, пришло время. Ноги, какой там, два столбика из папье-маше, подогнулись, и я рухнул посреди холла. Что происходит?!
Господи, как темно. Когда успело так стемнеть, ехал – светло же было. Перевалившись на другой бок, я принялся шарить по стене в поисках выключателя (хорошо, что при постройке дома их расположили на уровне пояса). Я не знал, хотел ли зажигать свет, но ничего другого придумать все равно не мог. Боже, прошу, тебя, сделай так, чтобы я ошибался, чтобы все, что я увидел за эту проклятую секунду, было… Было… Галлюцинацией, миражом, видением! Шуткой, в конце концов! Все равно чем, только не правдой. НЕ ПРАВДОЙ. Я нашел выключатель.
Сашка лежал рядом. Господи, что здесь произошло?
И кровь. Везде была кровь. Я не видел практически ни одного кусочка площади, не залитого кровью. До этого я не думал, что ее так много в одном человеке. В Сашке.
Я смотрел вокруг и ничего не понимал. Все это напоминало какой-то кошмар, которого просто не может быть. Не то что со мной, а вообще. Вообще.
Я снова взглянул на Сашку. Что это? Это не Сашка, это какая-то подделка – манекен, которого кто-то решил выдать за моего друга, за моего лучшего друга. А Сашка… Саня… Ерема… Он где-то здесь… Наверняка это чьи-то злые шутки. Чудовищные, отвратительные, но шутки. А чьи? Да того же Сашки-дурака. Дружище, у тебя отвратительное чувство юмора. Тебе говорили?
– Сань! Саня! – крикнул я, все еще на что-то надеясь.
Тишина.
– Прекратите, кто бы это ни был. Это не смешно, вашу мать!
Тишина.
Я подполз к телу. И попытался приподнять его. Ужас, тяжесть-то какая. А зачем я это делаю? И что вообще я делаю?
Я посмотрел Сашке в лицо и только сейчас я все понял. Это не мой друг. Но это и не шутка. Я протянул руку и закрыл ему глаза. А потом обхватил его голову руками и заплакал. Заплакал так, как не плакал давно. С ревом и слезами. Я смотрел на это все и ревел.
Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я пришел в себя. Только в себя, от нормального состояния я был недосягаемо далеко. Я совершенно не уверен, что вообще смогу вернуться к нему когда-нибудь. Скорее всего не в этой жизни.
Осторожно опустив тело друга обратно на пол, я решил предпринять попытку встать на ноги. Но когда цель была уже так близко, мой организм выкинул новый фокус. Неожиданно все у меня внутри сжалось в один, судя по всему, очень маленький комок, а желудок пронзили чудовищные спазмы. Меня замутило, в глазах поплыли круги, и, видимо, чтобы избежать ужасных последствий всего этого, я отключился. Чик. И все. Я не здесь. Не хочу быть здесь.
Я открыл глаза. Потолок. Словно заново рождаешься. Огромный белый «лист бумаги». И кажется, что можно начать все заново. Просто взять и начать. Или просто все настолько прекрасно, что и начинать заново ничего не стоит. Ведь ты только проснулся, и в твоей голове еще нет ничего, никаких привычных образов. Хороших или плохих, бестолковых или, наоборот, жутко умных. Ты еще не вспомнил, что вчера нажрался как сволочь, поссорился из-за какой-то ерунды с половиной друзей, с кем-то подрался, разбил машину или, еще того хуже, не сделал вообще ничего. Ничего. Но сейчас ты видишь этот девственно чистый потолок и ты счастлив. Снова мечты о счастье? Господи, а о чем еще думать, когда просыпаешься сам, не по сигналу мерзавца будильника, а сам. Но вот из белизны вынырнул один образ, теперь второй, третий… двенадцатый, тридцатый… Бах, бах, бах. И вот вся твоя жизнь как на ладони, со всеми ее проблемами. И глаза сами собой решают закрыться, чтобы еще хоть на секунду побыть там, где все легко и прекрасно. Там, где счастье. А может, это не счастье? Ведь ты ничего из всего этого не контролируешь. Какое же это тогда счастье?
А здесь ты что-нибудь контролируешь? Ну не знаю… Ну кое-что… Кое-что? Да. Ведь это лучше, чем ничего. Ничего? Откуда ты можешь это знать? Ведь ничего – это ничего. Вполне возможно, что ничего – это и есть счастье. Ведь когда-нибудь все превратится в ничего, по крайней мере для тебя. И когда-то все это возникло из ничего, опять-таки для тебя, не для ученых, нет. Для тебя. Так где же счастье? Там, где «ничего» или между этими двумя «ничего». Не знаю. И, представляете, не хочу знать. Сейчас точно нет, не хочу. Сейчас я не хочу ничего. НИЧЕГО.
Но я лежу и боюсь снова открыть глаза. Я боюсь того, что там, с другой стороны. Всю ночь, Боже мой, всю ночь, я пролежал без сознания… Или просто во сне? Во сне? Я похож на того, кто может спокойно спать в кошмаре, который завладел моим домом, моими мыслями, а теперь и всей моей жизнью? Интересно, а существует ли человек, нормальный человек, способный на это?
Я сел, все еще не открывая глаза. Ситуация. Боже мой, как все зависит от ситуации. Ты молишь Бога, чтобы с тобой никогда не случилось что-нибудь: автокатастрофы или кораблекрушения, СПИДа или рака, преждевременного семяизвержения или импотенции полной глухоты или слепоты… НО… Но возникает ситуация, и… И ты готов согласиться на что угодно, только бы не видеть сейчас того, что перед глазами. Правда, никто никогда не предлагал тебе ничего взамен. Все просто происходит, а уже ты сам, силой ума или, наоборот, слабостью придумываешь себе, как к этому относиться.