И теперь, в одно жаркое летнее утро, Людовик и его жена, близкие сразу лишились всего этого. Раз и навсегда. Все великолепие королевского двора, придворной жизни растаяло, как мираж…
— Расступитесь, граждане! Расступитесь! — прокричал национальный гвардеец, спускаясь по ступенькам.
За ним понуро брели несколько простолюдинов. Сзади шел солдат с обнаженной саблей.
В одном из задержанных Жан узнал Плешивого. Вот где оказался бродяга из шайки Шольяка!
— Что это за люди? — спросила женщина в старом, вылинявшем платье. — Неужто они защищали короля?
Солдат, шедший впереди, остановился и сказал, обращаясь не только к этой женщине, но и ко всем стоявшим вокруг гражданам:
— Нет, эти люди не защищали короля… Но они совершили мерзкий поступок — пытались украсть золотые жетоны и серебряные кубки… Они проникли во дворец вместе с народом, вместе с честными патриотами и занялись своим гнусным ремеслом. Они опозорили бы нас всех, если бы их не схватили на месте преступления…
— Вот канальи! Наши мужья сражались, умирали, а эти потом являются и начинают грабить! Судя по их лицам — это мошенники и пройдохи, каких еще свет не видывал! Охраняйте их! Как бы не разбежались…
— Не разбегутся! — успокоил гражданку гвардеец. — Мы ведем воров на Вандомскую площадь. Пощады им не будет!
— Хотелось бы знать, — сказал Пьер, — что делает теперь король? Я ему не завидую. Думаю, скверно он себя чувствует… Послушайте, что я сочинил…
И Танкрэ стал громко декламировать, чуть нараспев:
— Ай да Пьер! — поощрил поэта Доминик. — Какая складная песенка! Неужто, друг мой, ты сам придумал?
— Конечно, дядюшка Доминик. Для меня это сущий пустяк…
— Как это — «на троне»… «Капет в короне»… Ну-ка, повтори еще раз. Мне очень понравилась твоя песенка!
И Пьер не без удовольствия прочитал, а вернее, пропел свои незамысловатые куплеты.
Солнце стояло в зените. В замкнутом дворе, обнесенном стеной, дым еще не рассеялся, висел тяжелым облаком. Негр и его юные друзья вышли из ворот на площадь.
ВОЗВРАЩЕНИЕ МИШЕЛЯ
Доминик увидел своих товарищей — солдат из батальона секции Кенз-Вен и, простившись с Жаном и Пьером, пошел к ним.
— Подожди, Доминик! — остановил его Пьер. — Возьми пистолет. Мне, к сожалению, не пришлось им воспользоваться…
— Так воспользуйся сейчас, — предложил негр. — Пусть это будет салют в честь нашей победы…
— Правильно! Так я и сделаю…
И Пьер, подняв руку с пистолетом, выстрелил в воздух. После чего вернул оружие владельцу. В то утро столько было пальбы, что на этот одиночный выстрел никто не обратил внимания.
Когда приятели остались вдвоем, Пьер сказал:
— Замок взят, король в манеже… Мне здесь больше нечего делать. Пойду домой, расскажу отцу и мачехе, что тут было…
— Да, нужно возвращаться, — согласился Жан. — Но постой… Вон стоят марсельцы. Давай спросим об отце Николетты.
Они подошли к группе федератов из Прованса. Один из них сказал:
— Это тот самый, у кого нашлась в Париже дочка? Я видел его на Королевском дворе. Но что с ним и где он сейчас — не ведаю… Такая была потасовка! Нас разметало в разные стороны. Мы, сынок, потеряли много наших. Говорят — больше двадцати человек…
Жители рабочих окраин подбирали своих раненых и убитых. Они находили их во дворе, на Карусельной площади, в Тюильрийском саду, где стволы деревьев были повреждены, кора вспорота пулями, цветники вытоптаны, а на головы мраморных статуй надеты красные колпаки… Граждане увозили убитых и раненых в свои кварталы.
Но Мишель был здесь, на площади. Он сидел на земле, прислонившись к лафету пушки, и ждал, когда его увезут в госпиталь. Он был ранен в руку, потерял немало крови. Жан с Пьером прошли с другой стороны орудия, почти рядом с марсельцем, но не заметили его. И они так бы и ушли, если бы внимание Пьера не привлекло темное, чугунное, похожее на мяч ядро, валявшееся на брусчатке площади. Он подтолкнул его ногой, и оно покатилось, слегка постукивая по камням. Пьер нагнулся, взял ядро, приподнял и, сгибаясь от тяжести, понес назад, к пушке. Жан тоже вернулся и теперь заметил раненого солдата. Мишель!.. С серым лицом и полузакрытыми глазами, он сидел в накинутом на плечи мундире, прижав к груди правую руку, перевязанную куском окровавленной бумазеи. Левассер наклонился над ним: