— Не чувствует. Даже тебя уже не чувствует. Нелепо…
— Храбрая моя… Любимая моя…
— У тебя не будет никаких хлопот со мной. Не было и не будет. Нет, нет, — она тихонько засмеялась, — подожди. Дай… я совсем сниму эту проклятую рубашку.
— Эй! — остервенело крикнули из-за перегородки. — Вы потише! Сил слушать нет!
— Профессор, — ехидно сказали с другой стороны, — я намекну десятнику, чтоб тебя поставили с отката на молоток. Что-то ты сильно шустрый, здоровья много!
Невеселый мужской хохот залязгал слева и справа.
— Бедные, — едва слышно выдохнула женщина, а потом, решившись, лихорадочно содрала надетый под рубашкой облегающий свитер. У нее горело лицо. Застенчиво и как-то беспомощно, моляще вскинула глаза на мужа. — Я — как тебе? Еще ничего?
Стремительный семенящий детский бег накатился и укатился мимо по коридору, а следом за ним — тяжелый топот и крик, от которых хилая дверь затряслась:
— Стой, ублюдок! Я и без докторов из тебя кишки выпущу!
— А у тебя там… были дети? — осторожно спросила женщина.
Профессор молчал. Женщина чуть качнула головой.
— Молодец, что решилась. От тебя радостно иметь детей.
Он молчал. Она улыбнулась.
— Ты будто с неба спустился. У нас ведь как: если «это» люблю, значит, «не это» — не люблю. А ты… Кто умеет по-настоящему любить сразу разное, никогда не станет давить и заставлять. Знаешь, я когда отревела, поняла, что эта цидулька меня еще сильней к тебе приворожила.
— Плакала? — тихо спросил он.
— Спрашиваешь! Ты в дверь — я в подушку…
Вдали заголосили, загомонили: «Перестань!», «Оттащите, он задушит!», «Психогруппу!!».
— Ничего про них не знаю, — вдруг проговорил профессор. — Только молю, чтобы они погибли сразу, как наш… Чем гнить.
— Неправда! — страстно выдохнула она. — Неправда, понимаешь! Дай руку. Вот так. Почувствуй! С тобой мне хорошо даже здесь. А с нами — и ему было бы хорошо.
Прошло несколько минут.
Женщина сказала едва слышно:
— А ведь тот странный мальчик, который у нас жил… Это, наверное, и есть Мутант. Говорят, будто завтра…
Воздух встряхнулся от громкого, просторного щелчка, и в шуршании плохой аппаратуры голос дежурного, усиленный хрипящими динамиками, проревел:
— Внимание! Первой дневной смене быть через полчаса готовой к выходу! Слыхали? И прекратите там свалку, в самом деле, что такое, в конце концов!
Опять щелчок хлопнул по ушам, и шуршание исчезло.
— Поторопись, профессор, — подсказали из-за левой перегородки, но вяло, без удовольствия.
— Завтра, — попыталась продолжить фразу женщина и запнулась, — завтра… — и наконец вдруг заплакала.
Двумя грандиозными комплексами, отрытыми не более чем в четырех милях друг от друга, система убежищ, в которых сосредоточилась теперь разумная жизнь планеты, не ограничивалась. Вокруг них были разбросаны многочисленные индивидуальные и коллективные укрытия, предусмотрительно созданные в свое время различными муниципальными учреждениями и даже отдельными состоятельными гражданами. Большинство этих скромных ковчегов давно обезлюдело, как обезлюдели постепенно и другие, более отдаленные норы. Но некоторые близость правительственных Сооружений спасла. Правительственные комплексы, один из которых находился под непосредственной юрисдикцией кабинета министров, а другой — комитета начальников штабов (с некоторых пор между двумя этими авторитетными организациями начало возникать не вполне внятное соперничество), подкармливали так называемых индивидуалов, или верхачей, поскольку запасы продовольствия, хотя и весьма оскудевшие за истекший год, благодаря громадной естественной убыли населения в самих комплексах позволяли это делать. Со своей стороны, политическая ситуация, вынуждала руководителей обеих группировок, подготавливая почву для создания резерва живой силы на случай возможного конфликта, заботиться о нескольких сотнях верхнего населения, и каждая делала все возможное, чтобы обеспечить лояльность именно себе как можно большей его части. Одно время органами военного планирования как при кабинете, так и при комитете активно разрабатывались варианты «репатриации» индивидуалов, пусть даже насильственной, и обязательно — упреждающей аналогичную акцию потенциального противника. Однако все они с сожалениями были отставлены. Эпидемия загадочной болезни, то вспыхивавшая, то затухавшая, буквально косила людей попеременно то «наверху», то «внизу». Пока еще не пострадавшее от нее руководство испытывало перед нею ужас куда больший, чем рядовое население, — правда, фатальность недуга держалась, по крайней мере официально, в тайне от рядовых. Боязнь занести в бункера новые отряды невесть откуда взявшихся непостижимых вирусов и вызвать новые могучие вспышки, перед которыми могли уже и спасовать заботившиеся о здоровье лидеров профилактические службы, оказалась решающим доводом против переселения верхачей в глубину.