Красное солнце давно закатилось, а голубое, чуть порыжев, чуть сплюснувшись, купалось низко в оранжево-сером дыму заката, когда профессор подрулил к приземистому куполу станции. Бронированные створки у вершины были раздвинуты, и полувыдвинутая сложная конструкция антенны четко рисовалась на фоне далекого неба. Вход был отчетливо виден — темный квадрат, открытый, словно гостеприимный капкан. Вездеход, замедляясь, накатом въехал в густую тень и остановился у груды обломков и стоящих дыбом исковерканных перекрытий, в которую превратилось, очевидно, какое-то вспомогательное здание.
Некоторое время профессор сидел неподвижно в теплой кабине. Как-то вдруг он понял, что ненавистная секция в ненавистном блоке была, как ни крути, его домом — а теперь вокруг был необозримый, мертвый, загадочно молчащий мир. Мимолетно профессор пожалел, что отказался от охраны. Потом вдруг захотел, чтобы стая крыс бросилась из развалин и уняла боль. Откинул дверцу. В кабину хлынул холодный воздух.
Профессор спрыгнул на песок. От тишины звенело в ушах, небо было густо-зеленым, а над западным горизонтом широко парили серо-малиновые крылья. И тут донеслись голоса.
…Под прикрытием полуосыпавшейся стены два одетых в лохмотья мальчика лет семи играли во что-то на песке. У того, кто кидал, левая рука болталась иссохшей плеточкой; тот, кто следил, высунув от напряжения язык, весь был изглодан лучевыми язвами — голые ноги, голые руки в трескающихся струпьях, запекшийся гной на пол-лица. Он угрюмо сказал:
— Моя.
— Дурак, — беззлобно сказал сухорукий, — у тебя корка в глаз заросла. Ты другим глянь, — он что-то показал на песке растопыренными пальцами.
— Моя, — упрямо сказал мальчик в язвах.
Сухорукий добродушно рассмеялся и тут заметил профессора.
— Ой, секи.
Некоторое время они без особого интереса разглядывали профессора, потом сухорукий сказал нетерпеливо:
— Ну, кидай.
— Клопы, — донесся из глубины мальчишеский голос постарше, — ужинать!
Мальчик в язвах, вскочив, хлопнул себя по животу ладонями. Сухорукий оказался не столь бодрым.
Как в трансе, профессор двинулся за ними; оступаясь на вывертывающихся из-под ног обломках, вошел внутрь, сунулся в узкую щель. За нею открылась другая комната, в ней было даже подобие потолка — под треснутой, опасно перекошенной железобетонной плитой стояла на коленях маленькая девочка в драном мужском пиджаке на голое тело и, едва разлепляя трепещущие от холода губы, баюкала безголовую куклу.
— Только хлеб я в атомную лужу уронил, — угрюмо предупредил мальчик в язвах.
— Делов-то куча, — пренебрежительно ответил старший мальчик, деля еду. — Я корку отломал, а мякишко не промокло. Лопайте как следует. Я слышал, завтра всех в рай поведут.
— Шли бы они со своим раем, — буркнул мальчик в язвах. — Врут, врут…
Девочка жевала хлеб и пела колыбельную с набитым ртом.
— Не засыпает, — обиженно сказала она, проглотив. — Головки нет, вот глазки и не закрываются. — Опять замурлыкала и опять прервалась. — В наше трудное время, — взрослым голосом разъяснила она, — с детьми столько хлопот.
С грохотом посыпались обломки, и профессор съехал вместе с ними. Дети уставились на него. Девочка заслонила куклу собою, губы ее жалобно сложились сковородником.
— Явление, — сказал старший мальчик и, не вставая, взял в руку камень. — Тебе чего, дядя?
— Ребята… — пробормотал профессор, — да что же… Откуда вы здесь? — он едва не плакал.
— Зеленый, — сказала девочка и серебристо рассмеялась.
Профессор упал на колени и рывком сдернул зеленую маску противогаза — морозный воздух, казавшийся чистым и свежим, окатил его распаренное лицо.
— Я не зеленый! Я — как вы! Идемте… в машине тепло, кофе… я не вру!
— Псих, да? — осведомился сухорукий.
— Да нет, — досадливо отозвался старший. — Заскучал. Припасов до дуры, а скормить некому. Айда, этот не отстанет.
— Ребята! — крикнул профессор отчаянно.
Мальчики помладше, прихватив хлеб, подошли к старшему с двух сторон; опираясь на их плечи, он встал на немощных ногах, и все четверо пренебрежительно, неспешно двинулись к узкому лазу, ведшему дальше в глубь развалин. Сухорукий обернулся и крикнул профессору:
— Надень резинку, простудишься!
Профессор молчал и поворачивался за ними — он чувствовал, что ему нечего сказать. Девочка с куклой, путаясь в полах пиджака, юркнула в темную щель, затем протиснулись мальчишки. Тогда профессор бросился за ними — и не смог протиснуться. Он извивался, пытаясь проскользнуть в бетонные неровные челюсти, готовые разодрать комбинезон, и в этот момент в шею ему несильно ударил камушек, и девочка серебристо рассмеялась сзади. Ребята успели какими-то ходами обежать вокруг; продрогшая фигурка в расстегнутом полосатом пиджаке до щиколоток босиком стояла на острых обломках с другим камнем в лапке и смеялась.