— Дура, сейчас стрельнет, — сказал невидимый сухорукий.
Девочка прянула за стену, успев-таки бросить, камень глухо тукнул в бетон. Профессор рванулся за нею. Но никого уже не было — только мертвая синяя тишина.
— Ребята!! — срывая голос, закричал профессор, — У меня и оружия-то нет! — и пошел вдоль груды развалин, заглядывая в каждую щель и крича. С губ его слетал пар, светившийся голубым светом в лучах нескончаемой, неимоверно далекой электросварки голубого солнца.
Из темного входа в купол раздался приглушенный долгий механический стрекот и смолк.
Профессор узнал его. Это работало печатающее устройство компьютера. На станции кто-то был.
Бесплотно проплыла в голове мысль об автомате, оставленном на сиденье, но тут же, словно возвращенный запоздалым эхом, раздался в ушах профессора его собственный голос: «У меня и оружия-то нет!» Напоследок глубоко дыша воздухом необозримого простора, неподвижным и стылым, профессор двинулся вперед. Песок с мягким шумом подавался под ногами.
Тускло освещенная пультовая на втором этаже была завалена ворохами бумажных лент; рыхлые груды шевелились и колыхались от сквозняка. Профессор замер, нерешительно выбирая, куда поставить ногу, и тут человек в одном из кресел у пульта — в гермокостюме и надетом поверх странном, самодельном черном балахоне, напоминающем отдаленно рясу, — заметил его и закричал, будто расстался с профессором полчаса назад:
— Иди, иди сюда! Я что-то не могу встать.
Профессор шагнул вперед, топча проминающиеся кольчатые сугробы, испещренные вереницами нулей.
— Отлично! — возбужденно крикнул человек в балахоне. — Наконец-то! А что, уже мир? — как-то обескураженно спросил он. — Шлем можно снять?
— Уже давно мир, — ответил профессор спокойно и присел на краешек стула. — Но шлем пока оставьте, хорошо?
— Хорошо… — растерянно ответил человек в балахоне. Помолчал. — Понимаешь… Он не соглашается.
— Кто?
— Он. Я все отладил и молю вторую неделю. Он отвергает все доводы, — человек в балахоне перебросил какой-то рычажок на пульте, застрекотал перфоратор. Бумажная лента, вздрагивая, поползла наружу, и человек отпрянул с отчаянным стоном: — Вот… опять… выключил.
Профессор привстал посмотреть — по ленте текло: «0000000000…»
— Мутаций молю! Ты не понимаешь!! — вдруг выкрикнул человек в балахоне, как бы осененный новой мыслью. — Наука развивалась в отрыве от культуры. Ее фундамент закладывали наивные гении, из-за своей исключительности мучимые комплексом вины перед стадом тупых полуголодных животных. Гениям казалось, что стоит накормить этих безудержно, как крысы, плодящихся скотов — и дух воспарит у всех. Но вместо этого рты разевались все шире, а душа все усыхала. И наука продолжала, продолжала гнать синтетические блага! Я первый — первый! — использовал ее по назначению! Я создал надежные средства коммуникации с богом!
— Ах, вот как, — проговорил профессор.
— Структура бога выводится из структуры молитвы, — горячо объяснял человек в балахоне, а профессор тем временем сосредоточенно оглядывал находящиеся под током пульты. — Молитва есть кодированный сигнал, распадающийся на ряд отрезков, каждый из которых несет понятие определенного объекта. Дождь. Хлеб. Схема бога, следовательно, распадается на два блока: предварительного усиления и перекодировки. Во втором понятие материального объекта трансформируется в соответствующий материальный объект. В первом сигнал насыщается энергией до такой степени, чтобы перекодировка стала возможной, то есть чтобы каждый отрезок сигнала оказался энергетически равен означенному в нем объекту по известной формуле «е равно эм цэ квадрат». Только радиоволны способны достичь расположенного в глубоком вакууме вводного устройства бога!
— Я понял, спасибо, — сказал профессор.
— Понял, да? Ну, я старался попонятнее… Я просил мутаций. Это спасение. Мы же роботы, мы запрограммированы генной памятью, как жестяные чушки! Она настолько обширнее личного опыта, что опыт вследствие давления из прошлого оказывается неприменимым, он служит лишь банком оперативных данных для реализации программы. А что в программе? Что отложилось в генах за два миллиарда лет? Хватай! Кусай! Убегай! Потому что, если кто-то убегал задумчиво или сомневался в своем праве хватать и кусать, у того — что? Детишек не было! Не успевал! Человек семь тысяч лет придумывает рецепты моральной самореконструкции — и не изменился ни вот настолько. Потому что рецепты создавались теми, у кого в программе был сбой. Творческий потенциал вообще возникает исключительно из вопиющего несоответствия реального мира и мутантной, поэтому неадекватной миру программы. Поэтому болтовня отдельно, а жизнь — отдельно. Мозги измышляют синтез ядер — дескать, в тундрах зацветут апельсины, — а программа говорит: кусай! Только мутанты… они были, были… Но мало! Результаты неадекватных мутаций уничтожаются природой. В том числе и те, из-за которых возникают психотипы, естественные для гуманной общественной среды. Среды-то нет! Гуманисты с мутантной программой давно придумали, что насиловать и убивать нельзя. Но на самом деле было можно. Ведь виду это не угрожало. Гуманизм был одним из проявлений индивидуализма. Насилие и убийство от души осуждали лишь те, кого насиловали и убивали. Но теперь любая попытка убийства убивает вид! Каждый на волоске! И каждый необходим! Пришло такое время! А программа не рассчитана! Она же не знает, что мы придумали водородные бомбы! Но словами кого же изменишь?! Программу надо сменить! У всех разом! Понимаешь?! У всех — разом!! — дико закричал человек в балахоне, дойдя до пика возбуждения, и сразу провалился в апатию и тоску, Он перекинул тумблер, и пульт ответил; он глянул на ленту и вдруг захныкал, уронив на руки голову в шлеме.