Все обернулись и слушали меня, раскрыв рты. Николаша улыбался своей ехидной улыбочкой, давая понять, что он одобряет мою шутку и рад подыграть ей.
— Представьте себе, что вы приходите к открытию магазина и не застаете за прилавком продавца, — продолжала я все с тем же пафосом. — Какой же хай поднимете вы, не правда ли, Лидия Мартыновна? Так почему же у себя-то на рабочем месте вы считаете возможным не работать?! И больше того — мешаете работать другим!
Справедливое мое возмущение изливалось, не принося никакого видимого результата. Больше того. Теперь уже все от души смеялись.
Пожалуй, разумнее всего было сейчас поддержать этот смех. Я вспомнила, как всю вторую половину дня в пятницу мы просидели этой же теплой компанией в этой же комнате, пили чай и кофе, рассказывали анекдоты и побасенки и были очень довольны тем, что шеф ушел сразу после обеда. И я тоже была довольна! Стыд…
Нет, я смеяться не стала. Я разыскала у себя в столе наушники. Демонстративно надела их. И опять принялась за работу. Кажется, в комнате установилось недоумение и раздражение. Но меня — пока, по крайней мере, — это не задевало.
Потом появился шеф. Кажется, сказал что-то одобрительное, увидев меня за работой. Но я только на секунду оторвалась от таблиц, чтобы кивнуть ему, а наушников не снимала.
Потом меня похлопали по плечу. Я подняла голову: рядом стоял Николаша и показывал глазами на телефонную трубку, лежащую возле аппарата.
Я с неохотой стащила наушники и подошла к телефону. Николаша говорил мне:
— Странный какой-то звонок. Наверное, междугородная.
— Алле, — сказала я в трубку.
Там стояло какое-то свистящее молчание. Свекровь, что ли, с юга пробивается?
— Алле! — произнесла я уже погромче.
Никто не откликался. И безотчетный страх овладел мною:
— Алле!!! — крикнула я с нервным придыханием.
— Ну чего орешь-то? Я не глухой, — сказали в трубке. — Как живешь?
— Кто это говорит?! — спросила я, и страх мой принял вполне определенные очертания: я уже знала, чей это голос.
— Тебя еще терпят? — спросили меня, проигнорировав мой вопрос.
— А вам какое дело? — взорвалась я. — Как вы узнали мой телефон? Не смейте мне звонить!
— Значит, есть дело, — ответил мерзавец и гаденько рассмеялся, — в гости тебя сегодня приглашаю, — и повесил трубку.
Телефон узнал, имя… Гости какие-то…
— Кто звонил? С кем это ты так? Только скажи, в следующий раз пошлю его подальше… — озабоченно говорил мне Николаша.
Меня тронула его готовность помочь, но раздражение я сорвала на нем:
— Отвяжись! — бросила я омерзительным бабьим взвизгом и вернулась к своим таблицам.
За работой я постепенно забывала свой страх, хотя до конца он меня так и не оставлял. Глаза над полем могли мне привидеться, но звонок был реальным, его слышали, Николаша подходил к телефону, позвал меня. Что нужно от меня этому автобусному хаму?..
Я и не заметила, как подошел обед. На доске приказов висели новые премиальные списки. Я пробежала глазами список нашего отдела, нашла в нем свою фамилию и, довольная, отправилась в столовую. Но не сделала я и двух шагов, как остановилась, развернулась на сто восемьдесят и вернулась к спискам. Я долго всматривалась в них и не могла понять, что меня так задело. Вот если бы меня обошли, другое дело. Но меня никогда не обходили!.. И тем не менее списки меня задели. Больше того — возмутили!.. И я поняла в конце концов чем…
Отправилась в бухгалтерию. Там работала моя подружка Ленка. Мы с ней вместе подняли премиальные списки за последние полтора года. Я сделала нужные выписки и пошла караулить профорга нашего отдела. Он пришел за пять минут до окончания обеденного перерыва. Я очень беспокоилась, что, по всегдашней привычке, он опоздает и я не смогу с ним поговорить, не откладывая дела в долгий ящик. Но в секторе у них явно намечалось какое-то торжество. А на торжества у нас в институте опаздывают редко. Во всяком случае, их сектор был в полном сборе.
Я проследовала за профоргом. Встала у него над столом, вполоборота к публике, и сказала:
— До конца обеденного перерыва осталось всего пять минут. И, следовательно, время мое ограничено. Но и пяти минут мне хватит, чтобы выразить возмущение той дискриминационной политикой, которую вот уже по меньшей мере полтора года проводят в нашем отделе.