Павел догнал меня у входа в метро. Схватил за руку.
— Пусти меня! — вскрикнула я.
— Не сходи с ума! Тебе не из-за чего волноваться, — уверенно и спокойно говорил Павел, удерживая мою руку в своей.
Я с надеждой на него посмотрела:
— Но она была так счастлива… И ты… такой ты бываешь только со мной…
Я уже готова была простить его. Привычно простить. Мало ли почему он шел с ней. Сказал же он: «Это моя жена…» И Павел начал произносить именно те слова, которые нужно было произнести сейчас для того, чтобы я простила его:
— Тебе показалось. Ни с одной женщиной я не могу быть таким, как с тобой, потому что ты моя жена, — однако то, что он сказал дальше, меня насторожило: — Ты моя жена. Но вокруг так много хорошеньких женщин. И некоторые влюбляются. Страдают. А я не могу равнодушно смотреть на чужие страдания. Я стараюсь их облегчить, — тут Павел недвусмысленно и не без самодовольства улыбнулся.
Не стоило ему этого делать. Такой сорт улыбок я хорошо знала: все мужчины нашего сектора улыбались точно так же, рассказывая о своих победах. И меня захлестнул гнев.
— И часто тебе приходится так сострадать? — я улыбнулась.
Улыбка была ловушкой: рискованные шутки были у нас в ходу. И Павел попался — он решил, что я шучу, и ответил тоже как бы в шутку:
— Не в моих привычках отказываться от удовольствий. Увы, они не столь часты, как хотелось бы.
Я поняла: он сказал правду. Вот когда мне по-настоящему захотелось обратить все в шутку. Я не могла потерять Павла. Я любила. Но кто-то чужой во мне сказал: «Опомнись! Разве уважающие себя женщины прощают такое!» — «Прощают и не такое!» — вяло оправдывалась я. Но в то же самое время лицо мое, помимо моего желания, напрягалось злой непримиримой гримасой, и я, подчиняясь чужой воле, сказала:
— За удовольствия надо расплачиваться. И сегодня ты поплатился семьей. Считай, что у тебя больше нет жены. И ребенка тоже.
Павел растерялся. А я, воспользовавшись его растерянностью, вскочила в троллейбус, дверцы которого уже закрывались.
Вот так просто, оказывается, становятся одинокими женщинами. И я — одинокая — не испытывала никакого удовлетворения от своей нагрянувшей свободы. Как никогда я ощутила противоречие между своими желаниями и поступками. Вот сейчас, с Павлом… Я ведь не хотела расставаться… Но… Нетребовательность до добра не доводит. Если нетребователен к другим, перестаешь рано или поздно быть строгим к себе. А это очень плохо.
Хотелось плакать. Хотелось есть.
Я вспомнила, что не обедала сегодня. А тут как раз проплыла за окном троллейбуса вывеска «Пирожковая». И я вышла.
Думать ни о чем не хотелось. Страшно было думать. Что-то во мне бродило, что-то ломалось и перестраивалось… И это ЧТО-ТО не поддавалось пока анализу.
Пирожковая была мне знакома. И как всегда, в ней было грязно, многолюдно и ассортимент не блистал разнообразием.
Я взяла три пирожка с мясом и кофе. Села на свободный стул, отодвинула от себя подальше грязную посуду. Принялась есть.
Откуда-то из глубины выплыло вдруг сопоставление: ТАМ тоже было грязно… на стуле, рядом с икрой, стояли сто лет не мытые стаканы и валялись вилки, тоже грязные!..
— Санэпидстанцию бы сюда! — громко сказала я. — Санэпидстанцию, и посадить бы за такой стол!..
Я привлекла внимание. Но только посетителей. Потому что единственная работница пирожковой — высоко восседающая кассирша — даже не посмотрела в мою сторону. Мне это не понравилось. Я оставила недоеденный пирожок и пошла к ней.
— Попрошу жалобную книгу.
— Вон сбоку в ящичке висит, берите, — равнодушно ответила кассирша и, продолжая рассчитывать посетителей, поведала: — Ничего тут жалобами не сделаешь… С вас тридцать пять… Работают в смену восьмидесятилетняя старуха и молодая алкоголичка… Не вижу, что там у вас, чай или кофе?.. Сегодня молодая… С утра еще ничего, а к вечеру… И где только берет?.. Ватрушки в одной цене, молодой человек… А если закроют нашу шарагу, я всегда пристроюсь, и их возьмут, потому что везде недостаток. Такая, как вы, не пойдет же на их место… Рубль пять…
Настроение писать жалобу пропало, но я все-таки исписала страницы две — безобразиям не может быть оправданий. Подписалась, заполнила все графы: домашний адрес, ФИО, дата, место работы. И пошла. Но тут услышала себе вдогонку:
— Ишь ты! И подписалась. Люблю смелых и принципиальных…