К институту мы подъехали за восемь минут до начала рабочего дня. Но я чуть было не опоздала, потому что сцепилась с таксистом. На счетчике было два рубля шестьдесят шесть копеек. Я дала таксисту трешку, он положил ее в карман и сдачи давать явно не собирался.
Коротко, но аргументированно я объяснила этому молодому человеку, что не собираюсь подавать ему «на бедность», потому что его бедность — это никогда не виданное мною богатство. Он с удивлением выслушал меня и вывалил мне на колени целую пригоршню мелочи:
— Бери, — сказал он, — я и не думал, что ты такая бедная.
Тоже мне, оскорбление!.. Я спокойно отсчитала тридцать четыре копейки, остальное отряхнула небрежным жестом на пол — пусть ползает, собирает — и вышла из машины, хлопнув дверцей.
Рвачи несчастные!.. Сколько их развелось!.. А виноваты сами — поощряем!.. Следовательно, сами и разводим!..
Как-то неотчетливо подумалось, что в последнее время я просто шагу не могу ступить, чтобы не ввязаться в конфликт, но я отогнала от себя тревожную мысль: стечение обстоятельств не в мою пользу, не в пользу человека, у которого наступил момент взросления и прозрения. Вот и все.
Отогнать-то отогнала, но раздражение от собственной слабости и несобранности — невозможности собраться с мыслями, если быть точнее, — раздражение это начинало во мне укореняться.
На рабочем месте я оказалась вовремя. Обратила внимание на то, что Лидия Мартыновна в новом платье, но не услышала с ходу рассказа, за что платье подарено ей мужем. Это меня удивило. Еще больше удивило то, что при моем появлении смолк гомон, который я слышала в коридоре. Говорили, наверное, обо мне.
Догадку подтвердила та же Лидия Мартыновна. Бабка глупая и небезвредная, она не удержалась и бросила:
— Слава богу! Хоть сегодня не опоздала!.. А то там из-за тебя внеочередное мероприятие: опоздавших записывают.
— Да ну?..
— А ты будто не видела?.. Конечно, за такими роскошными очками — крутая фирма! — разве увидишь чего-нибудь…
Я посмотрела на открытую дверь комнаты, где явно не было еще нашего шефа, и решение возникло само собой.
— Записывают опоздавших, говорите?..
— Ну да.
Я взяла ручку, блокнот, спустилась по черной лестнице, вышла во двор к решетчатым воротам и села на шаткую скамеечку: вход в институт был передо мной как на ладони.
В течение получаса я записывала ВСЕХ опоздавших. Среди них были и сотрудники нашего отдела, и мой начальник, и Ленка. Последним записала заместителя директора института товарища Горлова.
Вот он-то меня и увидел. Он уже взялся за дверную ручку, но в институт не пошел, а подошел к решетке и грозно окрикнул:
— Что вы там делаете?
— Записываю опоздавших, — ответила я.
Горлов надулся и запыхтел.
— Вот как, — сказал он. — Ну посмотрим. — И ушел.
Тут же выскочили профорг нашего отдела, начальница отдела кадров и заместитель директора по АХЧ, которые проводили в вестибюле института официальную проверку.
Нас разделяла решетка, и видно было, что их это обстоятельство сковывает, иначе они разнесли бы меня в куски.
Зам закричал довольно злобно:
— Пишите объяснительную! Вы опоздали сегодня на работу, — он посмотрел на часы, — на тридцать пять минут!..
— Вам прекрасно известно, что именно сегодня я на работу не опоздала. Более того, в данный момент я нахожусь на территории института, а вы — за его пределами, — я выразительно показала на ворота, — Но это неважно. Я не буду мелочной. И напишу объяснительную. Подробную. И приложу список опоздавших.
— Кто вас уполномочил?! — заорала начальница.
— Моя совесть, — убежденно и просто ответила я.
— Боже! — сказала начальница и схватилась за голову.
Ее отчаяние можно было понять. Трудовое законодательство у нас на всех одно. Однако при проверках в качестве нарушителей в нашем институте всегда фигурировали только рядовые сотрудники и никогда не значилось начальство. Хотя именно начальство чаще всего с режимом и не считалось. И вот теперь выходило, что не только я должна писать объяснительную, но и Горлову нужно оправдываться.
— Между прочим, у товарища Горлова, — сказала начальница, — ненормированный рабочий день.