— А вообще-то вы хоть догадываетесь, что вы шарлатан?
Алексей Палыч вскрикнул:
— Замолчи!
Экстрасенс остановил его движением руки:
— Пусть выговорится. Она иначе не может, неужели тебё не ясно. Да к тому же не она первая называет меня шарлатаном — тебе ли не знать…
Черт подери!.. Да что же это я! Он ведь похож на меня. Ему же тоже не верят, над ним смеются, его боятся и его не понимают. И я — я! — смею накидываться на него. Я все это понимала, но остановиться не могла — меня несло.
— Да, да! И не стройте из себя этаких существ высшего порядка! И вы, и свекор мой просто ненормальные. И на самом деле понимаете в этой жизни не больше моего… Только больше моего напичканы суевериями и фантазерством. И жуликами вас не назовешь только потому, что вы в своем шарлатанстве бескорыстны…
— Пойдем отсюда! — решительно сказал Алексей Палыч, обращаясь к другу. — Я не желаю больше это слушать.
— Мы, конечно, пойдем. Но девочку мне искренне жаль: дело гораздо хуже, чем я думал…
Они ушли. Я была очень недовольна собой.
Среди ночи, надсаживаясь, я с грохотом передвинула кровать в тот угол, который указал экстрасенс. Долго маялась без сна.
Конечно, приятнее знать, что ты просто-напросто проклята, а не сошла с ума. Но с другой стороны — лучше сойти с ума и подчиняться злым силам твоего собственного духа, чем быть в своем уме и плясать под дудку какого-то хама. Я хотела бунтовать сама по себе.
Часть седьмая. ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНАЯ
Две недели прошли в сплошном мраке бойкотов, скандалов, скандальчиков и сцен с истериками, вроде той, что закатила мне Манечка Кукина, когда я заметила ей, что взять и унести домой блокнот и ручку для использования в личных целях — все равно что с мясокомбината упереть кусок мяса и палку колбасы: и в том и в другом случае это воровство.
Не хватало рабочего дня. Некогда было перекусить. Я составляла жалобы и объяснительные. Перепечатывала их дома под копирку и рассылала по нужным адресам. Я приводила в порядок свою статью для общей монографии сектора. Подгоняла все «хвосты», которые оставались за мной в общем секторальном исследовании. О диссертации и не вспоминала: решила не защищаться. Это мое решение шеф воспринял как плевок в душу и был со мной холоден. И все же, когда я подала ему заявление об уходе из института, он очень разволновался, побежал к директору, обозвал меня дурой несусветной, но заявление спустя неделю подписал.
Сегодня в отделе кадров я получила документы. Белокурая заведующая, которая до сих пор не могла прийти в себя после моей «проверки дисциплины», оформила все быстро и тщательно: боялась, наверное, что я передумаю.
Провожал меня один Николаша. Для начала он ознакомил меня с новыми списками премируемых (там теперь были и лаборанты, и старшие лаборанты, но не было меня), а потом сказал:
— Знаешь, я был не прав.
— Когда?
— Ну, когда утверждал, что вы с Лидией Мартыновной очень похожи.
— Правда? — обрадовалась я.
— Да, — сказал Николаша, — ты намного несчастнее и, прости, нелепее…
Без сожаления я покидала институт. Единственное, что меня огорчало, так это нескрываемая радость большинства сотрудников по поводу моего ухода.
Сложнее обстояло с Павлом. Мы оформляли развод, и при этом страшные баталии развернулись из-за Вовика. Мне не хотели отдавать ребенка! Мне!
В основном свекровь не хотела. Она быстренько прикатила с юга, едва прослышав о домашних делах, и попыталась все уладить. При этом она поделилась со мной секретами собственной личной жизни с Алексеем Палычем. Оказывается, свекор тоже изменял, и если бы она, свекровь моя, обращала внимание на измены и каждый раз подавала бы на развод, то семьи давным-давно не было бы. Слово «пациентка» она, свекровь моя, ненавидит с тех самых пор…
— Я, наверное, и впрямь неумна, — ответила я ей, — но меня всегда согревала надежда жить с любимым человеком долго и счастливо и умереть в один день… Я бы даже согласилась на судьбу своих родителей, которые жили не очень счастливо, не слишком-то долго, а умерли, пережив друг друга всего лишь на два часа… Мне жаль и вас, и Алексея Палыча — настоящей любви, выходит, не было. Наверное, и Павел поэтому вырос таким, каким вырос. И вы еще хотите оставить у себя Вовика. Да я скорее умру, чем допущу такое!
Свекровь ужасно обиделась и пошла на меня войной.
Павел присоединился к ней. За очень короткий срок он из любящего мужа превратился в чужого человека, и не просто в чужого, а во врага. И это было втройне обидно, потому что во мне все-таки еще теплилась прежняя привязанность. Иногда мне казалось, что он мог бы вернуть меня, если бы повел себя как-то иначе.