— Наверное, мы его не выключили, — нашел я объяснение этой маленькой неприятности, ерзая на шершавых досках и стараясь устроиться поудобнее. Правда, эта маленькая неприятность была совсем не такой уж маленькой — теперь мы оказались отрезанными от внешнего мира: беспорядки в его столицах, войны, спортивные рекорды, «последние известия» — все, к чему привыкло ухо цивилизованного человека, было нам теперь недоступно.
— Что ж, впредь будем внимательнее, — сказал брат. — И вот еще что: если тебе не лень, если у тебя есть бумага, заведи, пожалуйста, дневник. Все-таки так полагается у путешественников!..
Я только что, как последний болван, провалился на вступительных экзаменах в университет и был полон желания попытать счастья в следующем году, из-за чего… и потому… Одним словом, я показал Лоту описание острова.
«ЛОТУ ПОНРАВИЛОСЬ СРАВНЕНИЕ „КЛОК МЫЛЬНОЙ ПЕНЫ“».
До вечера занимались не помню чем. Потом улеглись у воды. Опять садилось солнце. За время наших разговоров оно все ниже валилось к горизонту. Рядом лежит наша собака и умными глазами разглядывает закат. Глаза у нее в этот момент золотистые, глубокие, в них успокоились чертики, уставшие за день. Лот, будто прочитав мои мысли, позвал ее:
— Чапа!
И та посмотрела на него, и в глазах ее был ленивый вопрос: «Ну что?» и ленивая просьба: «Не мешай».
Лишь только мы улеглись спать, конечно же она начала выть. Как и в прошлую ночь, Лот поднимался и ходил привязывать ее подальше. Но она все-таки выла и мешала нам спать. За нее мы не боялись — попробуй-ка тронь такую, ростом с теленка! Пока она была маленькой, мы, честно говоря, побаивались. А теперь ей семь месяцев, здоровенная псина. В пересчете на человеческий возраст, считая год за пять, ей, в общем… Не так уж, в общем, и много, конечно, — четыре года… Но все-таки… все-таки уже большая!
В вытье Чапы появились жутковатые нотки. И вот, наконец, она залаяла.
— Так… — сказал Лот, приподнимаясь на локте. — Пошли!
Мы тихонько вылезли, прихватили фонари и подводные ружья и двинулись на лай. Хрупкий ракушечник предательски трещал и лопался под ногами. Лот шепнул:
— Окружай!
Я пошел вправо, вдоль берега, он влево. Я шел и прикидывал: сейчас я включу фонарь. А если это человек? А если не человек? Я если я включу фонарь, а он — тот — меня?.. Я прислушался: ничего. Метрах в пятнадцати от меня лает собака. Нельзя разве этой дуре лаять потише?! Я сделал еще шаг. Под ногами хлюпнуло. Вода? Но откуда тут вода? Я повернулся и, стараясь не шуметь, пошел от воды. И тут сквозь лай услышал шорох: кто-то осторожно крался по ракушечнику. Тогда я щелкнул выключателем фонаря: напротив меня стоял Лот с ружьем в руках.
— Лот! — успел крикнуть я, прежде чем он ослепил меня своим фонарем. — Это я!
— Вижу, — ответил Лот. — Я тебе сказал, чтобы ты куда шел? Чтобы ты вправо шел! А ты? Ты куда полез, болван?
— Наверное, я сбился… — ответил я.
— Сбился! — передразнил Лот. — Иди домой, нет тут никого!
Мы пошарили фонарями по берегу. И после этого вернулись в палатку. Лот принялся ворочаться и бормотать:
— К черту, еще перестреляем друг друга! Пусть воет сколько влезет!
Чапа, словно услышав его слова, выть перестала. А наутро в моем дневнике появилась запись:
«ПРОПАЛА ЧАПА. МЫ ЕЕ ИСКАЛИ И ОБЛАЗИЛИ ВЕСЬ ОСТРОВ. СОБАКИ НИГДЕ НЕТ. У МАЯКА…»
Далее запись размашистая и непонятная.
Утром мы увидели, что возле столбика, врытого в ракушечник, Чапы нет, лишь болтается ее веревочка. Пропала наша добрая, умная Чапа, собака с золотыми глазами, сучка из породы сенбернаров. Мы обшарили весь остров, заглянули в каждую дыру, в щели между камнями, где жили кролики, но без результата.
Нестерпимо палило солнце. На небе не было ни единого облачка. Погода второй день стояла ясная. Была видна буровая, откуда к острову несло тонкую пленку мазута. Было солнце, море, буровая, был острое… А собаки не было. Если у кого-нибудь пропадала собака, думаю, он меня поймет. Если пропадает кошка, почему-то всегда есть надежда, что она отыщется. А вот собака… С собакой этой надежды почему-то нет. Чтобы представить всю степень нашего с братом отчаяния, достаточно вспомнить остров: миля площади, маяк и хибара. Связи с материком нет, и до него двадцать миль. «Двадцать» — это только легко произносится — двадцать. На самом деле это очень много! Материк не видно даже в хорошую погоду, потому что берег его плоский, как тарелка. И лишь где-то далеко есть на нем горы, скрытые от глаз белесым маревом горизонта.