Материала всё же не хватило, и Юнхо, хоть и знал, что воск нельзя смешивать, всё же добавил к соевому пальмовый, пока никто не видит, и поставил стакан в кастрюлю. Это последняя… наконец-то. Глаза уже щипало, поясница болела, руки скрючились, на ладонях появилась пара ожогов, но все эти страдания с лихвой вознаграждались, поэтому Юнхо не жаловался. После разговора с Сонхва он почувствовал, что ему стало легче. Если так подумать, то идея отказаться от фестиваля и рассказать обо всем Хенджи и правда глупая, особенно если учесть, что никакого апокалипсиса не случилось и что сейчас у всех всё хорошо.
— Уже сделал? Ты мог бы и меня дождаться, — Хенджи спустилась вниз по лестнице в одном халате и тапочках-кроликах, села на диван позади Юнхо, чмокнув его в щеку, заключила его оголенные плечи между своими коленями и принялась массировать. — Доделали бы вместе, а то сидишь здесь один, сгорбившись. У высоких людей проблемы с осанкой чаще, чем у других.
— Я справлюсь. С тебя оплата абонемента на массаж после фестиваля, — усмехнулся Юнхо и осторожно помешал воск. — К слову, мы об этом почти не говорили, но… Как тебе вообще пришла идея с фонариками и почему ты хочешь попрощаться именно так? Думаешь, это как-то поможет? Я не осуждаю, просто интересуюсь. Моим родителям тоже понравилось, они хотят проводить бабушку, мать отца. Ее не стало три года назад.
— Вообще, изначально это идея мэрии — провести такой фестиваль, мол, людям нужен праздник и городские мероприятия. В конце семестра к нашей волонтерской команде пришли и сказали, что так и так, нужна помощь, — рассказывая, Хенджи продолжала мять шею и плечи Юнхо, пытаясь разогнать кровь и разогреть каменные мышцы. — Я услышала тему фестиваля и вместе с Хонджуном быстро начала всех строить, заниматься организацией, и вот в дату смерти папы решила пересмотреть «Рапунцель». Мне показалось это… правильным — сама по себе тема фонариков, они же символизируют свет и отчасти звезды. Люди никуда не уходят, они всё еще с нами, просто мы их не видим. Будто бы пропали и однажды мы снова их встретим, поэтому нет причин скорбеть, нужно отпустить… Хочешь, я тебе покажу своего папу?
— Больше хочу посмотреть на тебя маленькую. Тогда ты тоже с вечно злым взглядом ходила? — усмехнулся Юнхо, уже умело, как мастер, вставляя фитиль.
Хенджи стукнула его запястьем по затылку и убежала наверх, а вернулась не с маленьким миленьким альбомом, как предполагал Юнхо, а с целым фолиантом, рассчитанным сразу на несколько тысяч фотографий. До конца он, конечно, не заполнен, но Хенджи несла его явно с большим трудом, кряхтя по дороге и параллельно сдувая пыль. С чердака его, что ли, волокла?
— Если честно, уже год не доставала этот альбом… И маму чтобы не травмировать и самой чтобы не реветь, — призналась Хенджи, укладывая свою ношу на диван и принявшись протирать обложку рукавом. — У нас был домашний фотоаппарат, мы без него гулять никогда не выходили. В детстве я не любила фотографироваться, но мама с папой говорили, что потом еще спасибо скажу, когда открою альбом уже во взрослом возрасте. Что ж, они оказались правы.
— Да, то, что ты не любила фотографироваться, очень заметно, — Юнхо пролистнул несколько страниц, и буквально на каждой из них Хенджи либо стояла с опущенными вниз уголками губ, либо плакала, либо закрывалась рукой. — Да над тобой чинили самое настоящее моральное насилие! — воскликнул он, тыкнув в фотографию, на которой Хенджи, в детском ханбоке и вся обляпанная карамелью, чего-то активно требует, орет, вцепившись в штанину отца мертвой хваткой. — Что ж там с тобой такого приключилось?
— Если честно, я плохо помню подробности, но знаешь, раньше были такие старые автоматы и палатки, в которых выдавали дротики и надо было попадать в шарики? — спросила Хенджи, и Юнхо кивнул, закусив внутренние стороны щек, чтобы не смеяться. — В общем, я не выиграла себе даже попрыгунчик, хотя очень хотела, и пыталась уговорить папу, но он сказал, что если мне что-то нужно, я должна добиваться этого своими усилиями.