Не успел помянуть его, как стук раздался с переднего входа. И кого там нечистые принесли? Потащился туда. А там как раз Витар во плоти. В дом его завёл, говорю:
— Легки вы на помине, Витар.
Я уже и забыл, как странно он смотреть умеет. Заставил вспомнить.
— Ну, как у нас с вами дела, мастер Вуль? — странные вопросы за эти дни он задавать тоже не разучился.
Репу чешу, говорю:
— Готов гробушек! Такой получился чудесный, что и закапывать жалко.
Он опять молча таращится на меня. Ну, думаю, продолжу сам тогда:
— А мои дела не очень. Ваша-то утрата невосполнима. А моя вполне, да токмо нечем восполнить пока.
— Что ж это с вами такое? — руку протянул в мою сторону. — Заболели?
— Нет, — я тоже рукой махнул. — Приходил ко мне тут один в шляпе. Сказал, знает вас.
— Да-а-а-а? — протянул он.
— Да, — говорю. — Кавиусом назвался. Вам знаком такой?
Он на окна глянул. Выдохнул словно стакан реповухи собрался опрокинуть.
— Двери заперли, мастер Вуль? — спрашивает вкрадчиво.
А по лицу не поймешь его. Как маска.
— Для меня они как крышки гробов. Я так говорю: хранить и хоронить надо в закрытом виде. А тут у меня добро хранится. Да и сам я пока не хоронюсь, так лучше сохранюсь.
Я даже не заметил, дышал он или нет. А вопрос-то мой забыл, похоже.
— Так и что же Кавиус? — спрашиваю.
— Это тесть мой. Вы его видели у нас в доме.
Тут у меня в ногах слабость появилась и зад к креслу притянуло. Поел, что ли, в обед неудачно? А у них в доме не видал я никого такого.
— Где же он был? Не припоминаю что-то, — отвечаю ему.
— Так на кровати с тёщей и моими родителями лежал, — улыбается, но грустно. — Для него и гроб я заказал.
— Вы так не шутите, — говорю.
— А я не шучу, — он серьёзное лицо сделал, смотрит на меня прямо. — Тесть мой умер. — Едва не слезу пускает. — А кто к вам приходил, не знаю.
Не люблю людей допрашивать. Нервными становятся, бывает. Не хочет говорить, ну его, в могилу. Может и вправду лично они не знакомы.
Я встал, достал стаканы и бутыль.
— Реповухи изволите? — говорю ему.
Он поморщился:
— Нет уж, спасибо! Я её только на поминках потребляю.
Какой нежный оказался. Ну я-то могу себе позволить. Налил. Говорю:
— А для меня это живительный нектар. А если токмо на поминках буду пить, так и помру трезвым. А знаете, кто не пьёт ещё? — говорю.
— Кто?
— Покойники!
Он при этом слове опять по сторонам глазами метёт. А я ему ещё:
— Полстакана и работаю, как живчик. Иначе без неё не то. А надо и жену кормить. Да тягло платить.
— Какое, — говорит. — такое тягло?
А я думаю, что за человек, про тягло не слыхал. Во живут в лесу!
— Так не задарма живём же. Это помереть даром можно и то не всегда. — подмигнул ему.
Полстакана накинул, так потеплело в груди. Легче сделалось.
— У меня знакомые могильщики есть, — пора думаю Акана советовать ему. — Вам скидку сделают по моей рекомендации.
Я с Аканом не говорил, но сам думаю, что четверную могилу будет дешевле копать, чем четыре одиночных. Может в этом у Витара и задумка?
— Нет, нам услуги не нужны. С церемонией своим силами управимся. Понимаете? — и подмигнул мне зачем-то.
— Понимаю, — говорю, а сам не очень понял. — А кто у вас гроб то понесёт? Волнуюсь я, что не управятся.
— Вам, — сказал, как гвоздь забил, — за это беспокоиться нечего, мастер Вуль. Есть кому печься об этом.
Тут мысля закопалась в башку, как могильщик. Говорю ему:
— Погодите. Одного четверо несут. А это творение тогда четыре по четыре должны воротить. А им и взяться не за что будет. Переживаю, — говорю, — за вас!
Он обе вялые руки к груди прижал. Говорит:
— Мастер Вуль, вы, вижу, математикой увлекаетесь. Учились где?
— Жизнь меня учила, а, может смерть. — Не поймешь их, то ли они сёстры, то ли мать и дочь. — Так… Считаю помаленьку. Деньги, в основном. Да людей иногда. Вот в прошлое лето случай был. Прибегает ко мне судейский и говорит… Да вы сядьте, Витар, расскажу пока. — Сел он рядом. — Так вот, позвали меня вешать пятерых. Я деньги посчитал за работу. А на эшафоте — глядь: что-то не то… Туда-сюда… Раскумекал, что их четверо. А Тильда уже обновки насмотрела себе на все деньги, да подарки детям. Поработал я с досадой. А потом к посаднику. Обида во мне сидела. Говорю ему: