Ян долго молчал. Казалось, что дождь тоже слушал его, и потому стих, напоминая о себе тихим журчанием в водостоке, отдаленными раскатами, шелестом ветра в листве.
– Если бы я рискнул и позвал ее… Я бы увидел ее лицо и понял, плачет она, или смеется. Она что-то переживала, и я мечтал угадать ее мысли. Я только смотрел, и знаешь… я радовался тому, что она не замечает ничего. Что ей нет дела до меня. Но потом… Знаешь, что потом? Потом ничего. Я должен был ее позвать. Но я не знал ее имени. А это важно. У нее есть имя, а внезапную любовь, если это была она, нельзя окликнуть пустым звуком.
Ян долго молчал. Потом медленно, подбирая слова, продолжил:
– Я не позвал ее, не тронул, словно розу в утреннем саду, когда ее ласкает роса и она особенно прекрасна. Любой звук, кроме ее имени, разрезал бы воздух, как бритва. И потому я… просто ушел. Просто достал промокшую сигарету, пытался зажечь, тянул губами, будто в этот момент мне нужен был какой-то другой воздух. И вот теперь, прежде чем войти к тебе, я долго стоял и думал. А ведь мне был дан выбор… Понимаешь. Я вообще не должен был сегодня оказаться на набережной. Всё и вся говорили о том, чтобы не ехать. Мне бы сидеть дома, слушать дождь и музыку. Но нет, сегодня я стоял на пляже вместе с ней… Как долго я просил, чтобы мне дали хотя бы один шанс. И вот он выпал. Ведь выпал же! Если бы я рискнул, просто подошел и встал рядом, тогда у меня было бы два варианта – удача, либо провал. Когда идешь на риск, всегда есть выбор. Но я не рискнул. Почему я шел, как тень, незаметно ускользал от нее? Почему я даже не обернулся? Ты знаешь, так бывает! Так очень часто бывает! Видишь человека, в транспорте, на какой-нибудь случайной вечеринке, в очереди, встречаешь там, где прикажет судьба, чувствуешь силу, и она тянет, – а ты в этот момент... сдаешься. В самый последний момент, когда надо просто найти волю, ты… мысленно даришь человеку тепло, которое он даже и не ощутит, и уходишь. Почему? Неужели я так слаб? Неужели жизнь меня научила только не верить в себя?
Абрис рисовал девушку в алом платье на фоне реки, вечерних сумерек и дождя. В свинцовом небе птица расправила мокрые крылья и, раскрыв клюв, кричала о чем-то.
– Прости, – прошептал Ян. – Ты прости. Но погода, небо… Всё, кроме нее – правда. Но она была другая. Ты еще не увидел, не различил ее… но ты нарисуешь, и она проявится там, где оживают твои миры.
Кисть упала, будто от руки Абриса отключили ток. Он снял почти готовую картину и разорвал его. Пошел неровно, словно в дурмане, и рухнул лицом на диван.
Ян сел рядом.
– Абрис, не стоило так… Но ты сможешь. Ты нарисуешь! Я… объясню её тебе. Ты напишешь её в совершенной точности. Никто и никогда, кроме тебя не сделает этого.
Они молчали. Плечи Абриса вздрагивали, слезы текли беззвучно, как и вся его жизнь. Вдруг он затих: уснул, или ушел глубоко в себя. Ян стоял у окна, курил и видел, как в ночи зажигаются огни. Он думал, что, может быть, на небесах его ошибка найдет прощение, и свыше дадут шанс вновь встретить девушку. Если есть что-то, выше тоски и обреченности, то судьба и любовь сплетут для них кружево веры, огня и чувств. Он готовился ждать, и казалось, что это в его душе постепенно зажигают огни. Короткая июньская ночь опустилась на город, и Ян решил выстоять ее всю, словно солдат на посту, от первой до рассветной минуты.
***
И время как вода текло, и было мне всегда тепло,
Когда в дождливый вечер я смотрел в оконное стекло.
Но год за годом я встречал в глазах любви моей печаль,
Дождливой скуки тусклый след, и вот любовь сменила цвет.
Абрис рисовал восход над хлебным полем. Первые лучи озаряли колосья, и они просыпались, умываясь росой. Неоглядное и чистое небо замерло в ожидании чуда. Казалось, что высоко, в предрассветном молчании на землю смотрят лазурные глаза. Если среди этого раннего сияния, среди ромашек и васильков упасть на колени, обратиться к небу, то можно различить ласку этих грустных глаз, утонуть в них, обернуться случайной былинкой, стать каплей на белом цветке. Этим утром пшеничное поле не было одиноким. Девушка в алом платье стояла там, и тысячи наливных колосьев, словно служители бога радости, склонились перед ней.