Художник замер. Его бил озноб, высохшую от тоски душу томило желание быть там, среди хлебов, стать одним из тысяч колосьев, касаться ее платья, жаждать и ждать, ждать и жаждать, когда белая рука проведет по твоей зрелой, в трепете опущенной голове. Абрис знал, что нужно хотя бы на миг оказаться в реальности, которую рисует, побыть там и, вернувшись, торопливо, храня в памяти свежесть небывалого утра, закончить картину. Он придумывал ей название, наносил последние штрихи, когда дверь распахнулась.
Ян с трудом держался на ногах. Вновь было не узнать его настроения. Будто его охватил дурной припадок, и он мог зайтись в нездоровом смехе, или утонуть в беззвучном, иссушающем приступе отчаяния.
– Абрис, здравствуй, – он сел на корточки в углу, словно чужой. – Ты знаешь, сегодня с полудня и до вечера я ходил по набережной. Как постовой, из конца в конец… Сколько же я прошел, ожидая чего-то… Каждую минуту надеясь, теряя веру, и вновь согреваясь надеждой. Надо же, согреваясь… надеждой... Ты же знаешь, что во всей этой глупой истории тепло исходит только от нее.
Он помолчал. Достал пустую пачку сигарет и смял ее.
– Потом я понял, что не бывает удачи. Не бывает ее быстрой, легкой и простой, как хочется. И стало ясно, что мне ее не встретить, не найти сегодня. Я, как шаман, выставлял перед собой руки и остро ощущал, что она бывает здесь часто, ее каблуки бьются о тротуарную плитку, по вечерам она дышит тем же воздухом, которого не хватает мне… Но пути сходятся либо раз, либо никогда.
Он стал незаметен в тени комнаты. Абрису казалось, будто Ян исчез, и угол коморки, всегда темный, мрачный, говорит с ним:
– Тогда я отправился за вином. Я взял красного, крепкого, чтобы оно сильнее обожгло во мне раны. Вместе с этим огнем я пошел к тому пляжу, где в прошлый раз была она. Я сидел на песке, пил и думал… О чем? Не знаю. Просто мне хотелось тихой музыки. И будто я услышал ее где-то внутри себя. И услышав, понял, что осторожные босые следы рядом со мной на песке – это ее следы. Это она приходила на пляж, приходила сегодня, когда я был в другом месте. Пока я бродил где-то, ее ноги плавно спутали здесь, и песок запоминал следы. Я разлил вино и долго рассматривал их. Абрис, скажи, может… просто я дурак? Если бы мне видеть себя со стороны, я бы так и сказал – нетрезвый и конченый дурак.
Абрис рисовал новую картину.
– Ты не подумай, что сегодня я хотел исправить ошибку, – продолжал Ян. – Я знаю, что мы обязательно встретимся. Пути сведут нас. Они сведут нас в том случае… если я…
Их взгляды сошлись. Художник замер. Впервые друзья услышали, как часы в маленькой комнатке отсчитывают время.
Ян выдохнул:
– Пути сойдутся, если я узнаю ее имя… Узнаю имя душой, угадаю сердцем, сниму с себя прошлый груз, всю эту тяжесть… одним этим именем.
Абрис бросил кисть. Он не справлялся с солнцем, обжигавшим душу.
– Ты знаешь, – прошептал Ян. – В тот дождливый день я увидел и не позвал часть себя. Теперь я уверен, она бы откликнулась. И нам ничего, совершенно ничего не пришлось бы объяснять друг другу. Мы могли бы просто молчать. В тот день мы… Мы… Подожди.
Он закрыл глаза ладонями и сосредоточился:
– Я как никогда четко вижу ее. Эта короткая стрижка, алое платье… А впрочем, платье? Нет! Она была совсем другой! В бордовой рубашке в клетку, концы которой завязаны на груди. Да, так! Платье мне тогда только почудилось. И у нее есть имя! Следы на песке нашептали мне, что близок день ее имени!
Ян замолчал, словно хмель оплел сознание. Казалось, что он вот-вот очнется и придумает новое описание, создаст иной образ девушки. С набережной в каморку доносились крики вечерних прохожих, пошлые шутки, однообразно стонали колонки летнего кафе.
Ян поднял веки:
– Из всех имен, которые ломали мне душу, лишь одно должно подарить радость. Ее зовут. Ее зовут Надежда. Надежда. Надя встретилась, или только почудилась мне, но я упустил ее…