Ян подошел к мольберту. Всмотрелся в новый рисунок.
– Абрис, очень важно, чтобы мы с тобой… Чтобы мы, когда я думаю вслух, вместе нарисовали ее. Давай я буду говорить, а ты тихо рисуй. Как всегда, как сейчас. И, может быть, она спустится, украшая собой небо, поле, лес, нашу жизнь. Она здесь. Ты чувствуешь, она где-то рядом? Скоро мы увидим лицо Надежды.
***
Поблекли нежные тона, исчезла высь и глубина,
И четких линий больше нет - вот безразличия портрет.
Глаза в глаза любовь глядит, а я не весел, не сердит,
Бесцветных снов покой земной молчаньем делится со мной.
Дождь не радовал. Он не первый день стучал по окнам, словно звал в далекую и мрачную страну, или хотел пробить стекло и тронуть мокрыми руками душу. Снова отключили свет, и Абрис зажег свечу. Привычно сел на подоконник и, не отрываясь, смотрел, как медленно плавится воск. Ему казалось, что в чадящем колебании огня прыгают, танцуют и тут же расплываются загадочные силуэты. Он знал, что одиночество рождает странные, мистические образы, и в тишине можно дождаться минуты, когда с тобой заговорит мрак. Вот-вот он заглянет в окно водянистыми глазами, коснется гнутым ногтем стекла, застонет ветром и медленно заберется в дом. Они сядут напротив друг друга. Абрис спросит без слов, надолго ли он. Как скоро его отпустит тоска, дав шанс работать, с чистого листа наполняя мир чем-то новым и красочным. Но мрак не отвечал. Он проникал в самые дальние углы, пачкая собой комнату. Даже картины, свежие, летние и яркие, становились иными от его прикосновений. Приветливая лесная лужайка теперь напоминала выгоревшую опушку... Некогда лазурное небо закрыли вороны... Под бесконечным дождем догнивал перезрелый хлеб...
Абрис опустил глаза. Ему хотелось исчезнуть, перенестись в иную, наполненную радостью и светом реальность. Но было ли место, в котором он ощутил бы свободу и легкость? Самый беспросветный из миров таился в груди, и оставался такой же частью художника, как и вечное стремление к заре. Наступит ли она, или Абрис только обманывал себя, полагая, что его путь, смысл творчества – именно в движении к солнцу? Где же солнце, когда вокруг непробиваемое безмолвие?
Пальцы нащупали ржавый гвоздь. Он долго смотрел на него, сжимая всё крепче и уверенней. Пришло время уничтожить всё, что породила его голодная и, видимо, нездоровая душа. Пришло время резать картины, топтать, и под проливным дождем нести грязные обрывки в мусорный бак. Пришло время кружиться под дождем, глупо смеяться, отбрасывать с глаз непослушные волосы, заглядывать в пустые и чужие окна, смотреть в свинцовое небо и винить его во всем… Абрис колебался, но… распахнув форточку, выбросил гвоздь. Вдохнул свежий воздух, провел ладонями по вискам, стараясь укрыться от града мыслей. Свеча догорала, ставясь белой лужицей на блюдце. Художник долго сидел без движения, и в тишине шуршали мыши. Не чувствуя опасности, они бегали по полу в поиске крошек. Абрис посмотрел в дальний угол комнаты. Казалось, вот-вот из щели с фонариком покажется домовой и примется расчесывать бороду, пить зеленую брагу и вспоминать древние, заунывные песни... Вот бы послушать хоть что-нибудь, кроме дождя.
Друг. Ян. Необузданный, яркий, способный в один миг прогнать мрак и тревогу, он словно забыл путь в холодную каморку. Может быть, случилось чудо, и он встретил девушку, о которой много рассказывал все эти дни? Если так, значит, Ян наконец-то обрел покой и начал жить. Хотя, что стоит понимать под жизнью? Тихую радость, или вечное томление и жажду? В чем счастье: в поиске судьбы, или в ее обретении? Что же чувствует Ян, встроив ритм сердца в бег повседневности? А, может быть, все наоборот: он тоже не спит, медленно рвет душу и бросает куски в ночь?..
Вряд ли они встретились, ведь Абрис так и не смог нарисовать Надежду. Он не раз приступал к образу, и стоило коснуться холста, как загадочная девушка звала его в новые, чарующие дали, кружилась где-то рядом по нескончаемым, уходящим в вечную спираль мирам. Словно ученику, она открывала Абрису новые краски и полутона. Она знала дороги к любым созвездиям, проносила его мимо дальних, холодных планет и раскаленных астероидов, но так и не давала шанса взглянуть на себя. Надежда разрешала чувствовать себя, и он рвался к ней, чувствуя, как уходит из-под ног земля, как заходится в бешеном ритме сердце, как она быстро теряется среди мириад огней. Он звал ее, но даже в сумрачном мире своих фантазий он был лишен голоса.
Тоска шептала Абрису, что время вышло. Тоска убеждала, что художник попусту растратил силы и потерял единственный шанс. Поэтому так быстро на смену хаотичной, нервной работе пришло отчаяние. Возможно, что большинству картин, посвященных Надежде, хватило бы одного-двух штрихов… но именно этими фальшивыми мазками он разрушил бы целый мир, опустошил космос, погасил звезды.