Именно этим и объясняется то облегчение, которое испытал спустя годы Андрей Иванович, обнаружив в глянцевом журнале фотографию живой и, наверное, здоровой Лавровой, улыбающейся фотографу новыми зубами.
«Станция «Китай-город», — объявил диктор. Мирошкин оглядел вагон. Русский мальчик — любимец пассажиров — наводил на их лица красную точку, напоминавшую луч винтовки с оптическим прицелом. Воссоединившаяся армянская семья двинулась к двери, возле которой стоял учитель. Ему показалось, что отец семейства вполне может переехать его своей детской коляской — так стремительно он катил ее в направлении Андрея Ивановича. «Я выхожу», — заблаговременно объявил Мирошкин и повернулся к армянам спиной. Двери перед ним открылись. Мужчина дошел до эскалатора и поднялся в город.
В подземном переходе было шумно — переговаривались спускающиеся в метро и поднимающиеся наверх, ворковала большая стая грязных голубей, а из двух музыкальных ларьков, как бы соревнуясь друг с другом, кто кого переорет, звучали «Белый орел» и Таня Буланова. «Танечка больше не плачет», — вспомнилась Андрею Ивановичу фраза из рекламы концерта певицы, навязчиво передававшейся по телевизору. Его взгляд привычно уперся в табло обменного пункта. Доллар — 17 рублей 06 копеек. А ведь месяца полтора-два назад он стоил какие-то шесть рублей. «Все-таки хорошо, что мы успели сделать запасы круп», — подумал Мирошкин, поднявшись на улицу. Эти несколько лишних пакетов гречки и риса, купленные в июне, Андрей Иванович теперь считал своим главным профессиональным достижением. Как это он почувствовал нечто страшное, неуклонно надвигающееся?! Вот что значит — историк! Шахтеры, в начале лета перекрывшие движение на железных дорогах, особенно его взволновали. Андрею Ивановичу показалось — страна стоит на пороге социального взрыва, хаоса. И пусть произошедшее в итоге оказалось совсем не похоже на те картины ужасов, что рисовались им перед женой, но факт остается фактом — запасы были сделаны не зря.
Они вернулись из Термополя как раз семнадцатого августа — доллар начало лихорадить, и страна следила, затаив дыхание, за его курсом: десять утра — семь с половиной рублей, двенадцать дня — уже девять рублей, через день — целых десять рублей, а в кое-каких обменниках выставили даже пятнадцать рублей. Народ бросился скупать все подряд. Сразу же закрылись магазины мебели и бытовой техники. Телевидение радостно рапортовало, что запасов мяса в Москве осталось на десять дней, масла — около того, соли — на сорок, сахара — на двадцать, муки — еще на сколько-то. Телезрителям теперь втолковывали: в Подмосковье рекордный урожай грибов, так что, в случае чего… Поддавшись общей панике, Мирошкины надумали тоже закупать продукты. Денег у них особенно не было, но решили потратить все — без остатка. На продуктовом рынке возле «Пражской» творилось безумие — давно забытые очереди, возбужденные люди, разве что не дравшиеся за еду. Большинство ларьков было вообще закрыто. Покупатели хватали заветренную «Докторскую» колбасу аж по тридцати рублей за батон вместо прежних десяти за свежую. Накупали хлеб на сухари, запасались водкой. Андрея Ивановича поразил мужик, тащивший под мышками две здоровые упаковки подсолнечного масла и выглядевший абсолютно счастливым человеком. Мирошкины поняли, что опоздали. По старым ценам уже практически ничего не было, а новые «кусались». Правда, повезло — удалось купить несколько баночек красной икры, все остальное из приобретенного — шариковые ручки, десяток банок килек в томатном соусе, горсть суповых кубиков — пришлось выбросить. Ручки не писали, кубики оказались сильно просроченными, а килькой Андрей Иванович отравился и, просидев сутки на унитазе, отправил консервы в помойное ведро — следом за кубиками и ручками. Удачей стала покупка еще через несколько дней десяти килограммов сахарного песка.