— Правда, забавный тезис для коммуниста и марксиста вообще, — повернулся к Мирошкину Куприянов. — Это, кстати, главный тезис его докторской диссертации. Полный бред.
— Зачем же ты его поддерживаешь?
— А мне все равно кого, лишь бы Ельцин не остался.
— Но ведь есть же другие кандидаты… Лебедь, например…
— Хорошо, что хоть не за Явлинского хлопочешь.
— И чем тебе Явлинский не нравится?! Он, между прочим, всегда был в оппозиции к власти.
В ответ Куприянов только ядовито улыбнулся. На трибуне стали появляться представители с мест — коротко стриженные парни, которые, судя по всему, чувствовали себя не очень привычно в одетых на них костюмах. Многим из них костюмы и правда были малы — вероятно, хозяева не надевали их со времени выпускного в школе. Содержание их выступлений сводилось к убеждению присутствующих в том, что их-то город точно проголосует за Зюганова. Как пояснил присутствующим Боровиков, слово на съезде было предоставлено только тем «первичкам», которым удалось собрать больше всего подписей за лидера коммунистов. Не удержавшаяся Каборга подтянула к себе стоявший перед старичком из ЦК микрофон и своим пронзительно-бабьим голосом заявила залу: «Вы только посмотрите на эти лица! Какие молодые прекрасные лица! Как у нас много хорошей молодежи! И вся хорошая молодежь — за Зюганова!» Зал вяло похлопал.
В двенадцать дня объявили перерыв. Уставший от пустой говорильни выступавших Мирошкин попрощался и уехал в библиотеку. «Ну, конечно, езжай. Чего тебе тут делать. Я, может быть, попозже тоже подъеду», — в голосе Куприянова слышалась злая тоска — к ним подходила Татьяна Леонидовна. Члены «Возрождения» двинулись в сторону буфета, а Мирошкин — к метро. Саня приехал в библиотеку через три часа после Андрея. Съезд они не обсудили ни в тот день, и никогда позже. После победы Ельцина на вопрос Мирошкина, что теперь будет делать оппозиция, Куприянов скривил губы в уже знакомой Мирошкину ухмылке: «Что они будут делать, я не знаю. Мне кажется, что они не меньше Ельцина рады его победе. По крайней мере вожди. Что же касается меня… Мы пойдем другой дорогой». Весь следующий год Куприянов упорно занимался диссертацией. Ему удалось завершить свое исследование о славянофилах задолго до окончания срока аспирантуры и защитить его еще весной 98-го года. По факультету шептались, что работа получилась сырая, можно было бы так не спешить, и Меркурий Кузьмич недоволен прытью ученика (М.К. Еремин — научный руководитель Куприянова, профессор, когда-то испортивший себе карьеру антисионистскими статьями и имевший в научных кругах репутацию горячего русского патриота). Говорили, что Еремин был окончательно сбит с толку, когда, предложив новоиспеченному кандидату наук места работы, сначала в отделе рукописей Ленинки, потом в Институте истории РАН, оба раза натолкнулся на отказ ученика, который даже не утруждал себя сколько-нибудь внятными объяснениями. В конце концов между Ереминым и Куприяновым состоялся крупный разговор, в ходе которого профессор, надо сказать изрядно выпивший в тот день, послал своего ученика куда подальше. Ранний разрыв с научным руководителем — всегда крупная неприятность для ученого. Но Куприянова она совсем не смутила. У Андрея сложилось стойкое убеждение, что его однокурсник не горит желанием служить в каких-либо учебных или научных заведениях, а равно и заниматься наукой.