— Я тут проконсультировался, — сообщил он Андрею, — спрашивать будут только два ближайших к теме периода. У тебя, положим, семнадцатый век, значит, готовить надо первые десять вопросов и вопросы по девятнадцатому веку — следующие десять. Давай поделим. Мне нужен девятнадцатый — я его и буду готовить, а ты возьмешь от образования Древнерусского государства до Екатерины — то, что тебе интереснее. А потом сделаем ксерокс со своих конспектов и поменяемся.
— А с чего ты взял, что тебя будут спрашивать первые десять вопросов, а не советский период? Ведь девятнадцатый век посередине? — спросил Мирошкин на всякий случай, все еще не веря в возможность упрощения задачи.
— Знаю, — улыбнулся Куприянов многозначительно.
Их договоренность поначалу показалась Андрею каким-то жульничеством, но он согласился, решив, если успеет, приготовить все вопросы. Однако первый же день занятий в библиотеке показал, что предложение Куприянова было спасением, — за неделю Мирошкин, со своими дежурствами, сумел пройти только один вопрос.
Больше всего Андрей боялся английского языка, который он, как и на первом курсе, практически не знал. Помогла однокурсница, Ирина Завьялова, работавшая лаборанткой на кафедре методики преподавания истории, — еще в мае свела с преподавательницей английского, которая согласилась за пять занятий натаскать Мирошкина. Задача не казалась англичанке нереальной — она ведь участвовала во вступительных испытаниях. Уже на первом занятии репетитор потребовала внести всю плату вперед (сто долларов), а при последней встрече попросту отдала Мирошкину текст, который ему предстояло перевести на экзамене. «Андрюша, — добавила она, — во время сдачи смело садитесь ко мне — и все получится». Мирошкин за четыре занятия изрядно загруженный чужой грамматикой и испуганный тем, как чудовищно звучат произносимые им вслух английские фразы из учебника, воспрял духом. Эти сто долларов были практически последними из накопленных им денег — кроме машинистки и англичанки много съело его обмундирование к последнему звонку. Он не поскупился и купил в ГУМе, в галерее «Карштадт», стильный шерстяной пиджак в клетку, отдав за него сто восемьдесят долларов, еще в восемьдесят стали ему брюки. Ботинки у него были, но долларов тридцать пришлось потратить на ремень, галстук и рубашку. Последняя была куплена зря — явно сгоряча Андрей ухватился за произведение итальянской промышленности в модную разноцветную полоску. Куприянов, первым встретившийся ему в институте в день последнего звонка, одетый в старомодный, как показалось Мирошкину, серый однобортный костюм, заметил, что рубашка в полоску не сочетается с пиджаком в клетку, да и галстук к такому пиджаку, в общем, не нужен. Так что на защиту дипломной работы Мирошкин пошел уже в своей старой белой рубашке и без галстука. Стремление красиво выглядеть обошлось Андрею в миллион триста с лишним тысяч рублей по тогдашнему курсу — не дурно для студента, получавшего стипендию семьдесят тысяч в месяц.
Все эти траты привели к тому, что к концу июня деньги у Андрея были практически на исходе, а ведь еще следовало подумать о квартире. Он окончил вуз, стал взрослым — надо было возвращаться в Заболотск или продолжать снимать комнату у Игнатовой, но только теперь уже самому. Разговор об этом у него с родителями пока не возникал, но должен был рано или поздно иметь место. И что тогда? Во сколько обойдется самостоятельность? В пятьдесят? А может быть, в сто долларов? Подсчеты угнетали Мирошкина и мешали ему начать очередной «сезон охоты». Кроме того, горячее желание стать аспирантом и колоссальный объем предстоящей летом работы в библиотеке привели к тому, что Андрей подумывал даже о том, чтобы не открывать «сезон» вовсе. То давали о себе знать месяцы воздержания — возникали нездоровые мысли о том, что нужно себя целиком посвятить науке до поступления, по крайней мере отказаться от плотских удовольствий. Но потребность мастурбировать (в его-то годы!) унижала. А когда он увидел в метро Костюк, идеал ученого-подвижника как-то моментально потерял свою притягательность.