— Добрый вечер, а Настя дома?
— Здравствуйте, она дома. Проходите.
Женщина с интересом рассматривала Андрея. В ее лице не было недоброжелательного выражения — одно любопытство. «Они ничего не знают», — обрадовался Мирошкин. Он уже собирался пройти, но возле дверей возникла Настя, в уже знакомом халатике. «А, привет, — Мирошкину показалось, что ему рады, но ему или его настойчивости, — было непонятно. — Подожди, я сейчас сама выйду. Мама, я схожу с Реттом погулять?» Перед ногами Андрея возник старый колли. Молодого человека с интересом обнюхали. Настя с улыбкой закрыла перед ним дверь. До Андрея донеслось что-то неразборчивое — кажется, удаляясь от двери, Раиса Григорьевна пожурила дочь за то, что она оставила гостя за дверью. Настя выскочила в коридор через десять минут. Она была не накрашена, одета в спортивные брюки и в некое подобие водолазки, правда, без рукавов. На поводке она вела уже знакомого Андрею Ретта.
Оказалось, активная застройка пощадила в этом районе остатки леса. Неподалеку даже протекала небольшая речушка. Молодые люди пошли вдоль нее.
— Почему ты мне не позвонила? Мне было без тебя плохо.
— Я звонила тебе. Два раза.
— Когда?!
— Первый раз на следующий день, в воскресенье. И мы говорили.
— Ты не звонила!
— Нет, звонила. Хотя мне, конечно, показалось, что ты какой-то странный и отвечаешь односложно, хотя и веселишься вовсю. Я подумала, ты пьяный. Выходит, я не туда попала. Потом вечером во вторник. Ты не взял трубку.
Возразить было нечего — вечером во вторник он дежурил в подвале. Мирошкин остановился и притянул Настю к себе. После поцелуя она задумчиво произнесла:
— Все-таки странно, что мы начали встречаться. Мне нравились мальчики твоего типа очень давно — лет в шестнадцать-девятнадцать. Думала, что вкус поменялся окончательно.
— А какие теперь тебе нравятся мужчины?
— Более взрослые.
— Взрослые насколько?
— Примерно тридцати пяти лет.
— Ого! И что в них хорошего?
— Как тебе сказать… Когда любишь, об этом не думаешь.
— И ты любила такого человека?
— Может быть, я и сейчас его люблю… Не обижайся. Мне иногда кажется, что ты послан мне богами. Поможешь перевернуть страницу, что ли. Жить-то как-то надо. Вот и маме ты понравился. Ты славный…
— Я не обиделся. А что это был за человек?
— Ну, почему был. Он жив-здоров. Мы вместе отдыхали в доме отдыха в Подмосковье. Родители мне купили путевку после первой зимней сессии. Он — бизнесмен. Отдыхал там с дочерью.
— Он женат?!
— Да.
— И что же?
— Ничего. Я знала, что ему понравилась. Подружилась с его дочкой — на меня клюют маленькие, все-таки какой-никакой педагогический опыт. Узнала их московский телефон. Стала звонить, искать с ним встречи. Так и пробегала полтора года впустую.
— И ничего не было?
— Ничего. Если не считать того, что я пару раз думала выпрыгнуть из окна.
Помолчали.
«А у тебя много было женщин до меня?» — в голосе девушки послышались веселые нотки.
Андрей растерялся и начал загибать пальцы, считая про себя: «Мешковская, Тенитилова…» Когда пальцы на правой руке закончились, он остановился, вспомнив, что не посчитал Веру, и задумался — это считается или нет? Настя, следя за движением пальцев, засмеялась: «Можешь не продолжать. Все уже понятно — богатое прошлое». Мирошкин смутился, ему послышалось в голосе девушки что-то вроде досады. «И чего я в самом деле попался?! Я-то у нее первый. Идиот», — подумал он, но вслух задал совершенно дурацкий вопрос, о котором тут же пожалел:
— Послушай, а вот ты тогда, в душе, не стала брать в рот. Я тебе был неприятен?
Настя смутилась, даже покраснела.
— Нет. Просто мне девчонки еще на первом курсе рассказали одну историю… Страшную. Одна девушка брала в рот, а потом зачем-то ей понадобилось сдавать анализы. Оказалось, у нее СПИД. Он, оказывается, так тоже передается. А она была девственницей. Вот я и подумала, что так — вообще глупо. Я тогда только-только поступила, а перед этим прошла серьезную медкомиссию — все у меня хорошо. Подумала: я рисковать не хочу. Поэтому в рот не беру. Извини.
По спине Андрея пробежал холодок. «Страшилка», рассказанная Настей, направила ход мыслей в неприятную сторону — он задумался о состоянии собственного здоровья. Мирошкин даже не понял тогда, что из рассказа Костюк логически следует — ему не доверяют. Настя, взглянув на его изменившееся лицо, наконец нарушила молчание.