— Печально. И по-твоему, китайцы — это те варвары, которые нас всех накроют? — Куприянов улыбался, и Мирошкину было это неприятно, начинало раздражать. К тому же та горячность, с которой он произнес свою речь, не пошла Андрею Ивановичу на пользу — он вдруг ощутил какие-то неприятные потуги в желудке. Подумалось: «Газы, что ли?» Стараясь отвлечься от беспокоившего дискомфорта, он ответил Куприянову немного нервно:
— Да. Проглотят и не подавятся. Так что гибель России станет только одним из частных случаев надвигающейся глобальной драмы. Растворимся в потоке китайцев совсем и будем жить только на страницах учебников, как римляне и египтяне, или останемся в реальности, как курды и евреи до середины двадцатого века.
— Как ты интересно смотришь на нашу страну… «Частный случай» всего лишь, «курды», «евреи»… — Куприянов продолжал чему-то улыбаться.
— Ну, уж извини! В обществе «Память» я не состоял, — Мирошкин огляделся, желая определить, не слишком ли громко они говорят.
Буфет привычно гудел голосами. Никому до них не было дела. За соседним столиком худой, небритый студент в обтрепанном джемпере, одетом поверх клетчатой несвежей рубашки, веселил рассказами двух страшненьких девиц. Все трое громко смеялись. Андрей Иванович не видел, но был уверен — брюки и ботинки на парне такие же обтрепанные, как и свитер. «Сменяются поколения историков, а ничего не меняется, — подумал он, — ребята черти как одеты, девки убогие…»
— Ладно, ладно, к чему это ты начал мое почти детство вспоминать? — голос Куприянова звучал примиряюще, ему, видно, было интересно. — А что ты скажешь про американцев? Они-то далеко от Китая.
— И там тоже пресыщение. Вот я одно время смотрел много американского кино. В их фантастике обязательно присутствует образ разрушения существующего вокруг них мира. Неважно, из-за чего это разрушение происходит — от инопланетян, монстров или терминаторов. Они на подсознательном уровне мечтают увидеть то, чего мы боимся, поскольку в русской истории подобные катаклизмы происходили неоднократно. А варвары… В США все держится на рабочих с других континентов. Кроме того, в Америке есть негры. Чем не варвары, которых становится все больше и больше и которые размывают их цивилизацию изнутри? Необязательно разрушителями должны выступать внешние силы.
— Тебе не кажется, что судить о перспективах США по продукции Голливуда не совсем правильно?
— Мне кажется, это также верно, как и предрекать крушение СССР по опечатке в энциклопедии.
Мирошкин был доволен тем, что «уел» однокурсника. Даже желудок отпустило! Куприянов молчал. Губы его кривились в знакомой усмешке, взгляд уперся в грудь девицы в смелом наряде, которая сидела за столиком позади Мирошкина. Но Андрей видел — его собеседник смотрит сквозь девичью плоть куда-то вдаль. Наконец Куприянов заговорил:
— Нет, меня такой прогноз не устраивает. И я не верю в то, что Россия обречена.
— Верю — не верю. Это, извини, Саня, из другой оперы. Твой прогноз о том, что нынешний режим продержится еще двадцать, если не тридцать, лет вообще ни в какие ворота…
— А я и не говорил, что он продержится двадцать лет. Я сказал, что революции не стоит ждать раньше, чем в следующем поколении. И это самое раннее — можем ведь и лет на семьдесят зависнуть! Глобальная смута при смене поколений не всегда случается. Но это не значит, что все так у нас и будет, как сейчас, еще двадцать лет.
— Так! У нас сегодня вечер прогнозов! И что же с нами будет в ближайшее десятилетие? — Происходящее Мирошкина забавляло.
— Все как обычно. Произойдет вытеснение детей перестройки новым поколением. Ну, назовем этот процесс «контрреволюцией», — тон Куприянова был серьезен, он произнес эту фразу, будучи, как видно, абсолютно уверен в том, о чем говорит.
— И кто же осуществит эту «контрреволюцию»?
— Ты не торопишься?
— Нет, минут двадцать у меня еще есть точно, — сказав это, Андрей Иванович прислушался к организму, подумав: «Не погорячился ли?» Но нет, газы не давили.
— Ну, что же, если тебе интересно, я расскажу, что думаю по этому поводу. У меня есть примерно столько же времени.