— Так ведь скрутили же… — решил постоять за свою версию старичок.
— И что? Сейчас осень — у этих обострение. Плюс экономический кризис их провоцирует. Один — на «Выхино», другой у нас.
— Да ладно! Как бы один человек успел в проносящемся мимо поезде столько окон разбить?! Это мальчишки. И не только в Москве. В Подмосковье тоже. В электрички камнями кидаются. Совсем озверели люди.
Свое слово решила сказать и дама, слушавшая старичка, — пережитое сроднило людей, сделало общительнее:
— Правда, правда — мальчишки. Вы только посмотрите, что они творят — лишь бы покидаться. Заметили, новая забава — пускают монетки вдоль поручней эскалатора?
— Ну, это естественно — деноминация. Меди стало много. Как эти говорили: «Возвращается копейка!» А теперь куда эти копейки после августа?
Эта фраза, сказанная старичком, заставила споривших замолчать — каждый задумался о своем. Подали новый состав, пассажиры прекратили беседу и устремились к и без того полным вагонам. «Вдохнули», — с азартом обратился к проезжающим кудрявый седовласый. Андрея Ивановича, пробившегося в середину, сдавили со всех сторон. «Не последний поезд», — капризно, ни к кому специально не обращаясь, но нарочито громко проговорил женский голос позади Мирошкина. На станции остались немногие, в том числе дама с перевязанной головой, которая, несмотря на сильные порезы, отказалась от госпитализации, решив все-таки доехать последнюю остановку, отделявшую ее от дома. «Впереди выходные, — подумал, равнодушно глядя на нее, Андрей Иванович, — оклемается». Его начало беспокоить неприятное ощущение, возникшее в желудке еще на платформе, — как видно, пережитый стресс вновь активизировал там некие процессы. «Неужели пицца с грибами? Вряд ли — полтора часа еще не прошло — не переварилась. И чего мне в библиотеке было в туалет по-человечески не сходить, раз уж все равно в кабинке закрывался?.. Да ничего не будет — ехать осталось минут пять, потом идти минут десять, меня еще в школе пронесло — ничего там не осталось. Пара рюмок водки и бутерброд не в счет. Водка! Ну, конечно! Меня же с водки слабит. Ну, ладно, доеду. Все будет хорошо. Ой!» — Мирошкин ощутил, что внутренние процессы начали принимать опасный характер. В голову полезли всякие мысли. Вспомнилось, как однажды он ехал на свидание с Иркой — будущей женой, — и вот также началась в желудке карусель. В результате он тогда выскочил из вагона совершенно побелевший, потный и промчался с выпученными глазами к выходу мимо ожидавшей его девушки, крикнув ей что-то нечленораздельное. Она устремилась за ним. Молодые люди взбежали по эскалатору за какие-нибудь пару минут. Где же это было? На «Тульской»? А чего они собирались делать на «Тульской»? Бог его знает. Только, выскочив из-под земли, Андрей обнаружил, что никаких туалетов вокруг нет, и бросился к вагончикам — там что-то строили, что-то большое, какой-то офисный центр. У крыльца одного из вагончиков он и навалил кучу, а Ирка стояла, повернувшись к нему лицом, и, расстегнув свою «Чебурашку» (шубу из искусственного меха), закрывала беззащитного Мирошкина от возможных прохожих. Ах, как они смеялись потом, когда все кончилось, особенно увидев, что буквально через минуту после того, как Андрей «вспорхнул» со своего места, из вагончика вышел какой-то человек и закурил! Это был прекрасный вечер! Андрей тогда шутил, что, как честный человек, он теперь обязан жениться…
«Вот и женился! Интересно, а Лариса или Костюк смогли бы так же, как Ирка, загораживать меня от людей? Вряд ли. А впрочем, кто знает?… По крайней мере Лариса, наверное, была на многое для меня готова. И чего я к ней сразу не подошел в библиотеке, как только впервые увидел? Комплексовал чего-то. В результате упустил. Впрочем, все к лучшему — подойди я к ней тогда, на втором курсе, еще бы увлекся, женился сразу, и никого бы у меня не было, кроме нее и Мешковской. А так, хоть есть чего вспомнить. Хотя все равно — рано женился!» Новый спазм вернул Андрея Ивановича к суровой реальности: «Нет, лучше не становится!» Самым ужасным было то, что он даже положение не мог переменить — так на него давили окружающие. «Вот сейчас обосрусь, как тот старик-профессор, и все!» Что собственно «все», было неясно — Андрей Иванович гнал от себя такие натуралистические картины, зная, что они могут только спровоцировать начало необратимого процесса. Возникла мысль ослабить напряжение, пустив «злого духа»: «Плевать, что начнут морды воротить, потерпят — немного осталось. Принюхаются — доедут! Господи, что же это у меня с желудком?» Но и от мысли ненадолго отравить окружающим жизнь Андрей Иванович отказался — побоялся не удержать то существенное, что могло неожиданно вырваться на волю вслед за тяжелым воздухом…