У Т.Г. имелся один причинявший боль секрет его перу: он был автором нескольких стихотворных драм. Все свое безрадостное детство и бурную юность он читал книги, но, к сожалению, не просто читал, а искал в них себя, не в силах надолго отвлечься от собственной персоны. Ему так и не удалось дочитать «Исповедь» Жана Жака Руссо и даже «Анну Каренину» – так велико было смятение чувств. Точно так же на него воздействовала музыка. Звуки оркестра, бывало, лишали его силы духа. Будучи еще ребенком, он мог застыть как вкопанный под окном, откуда доносилось пение или музыка, или украдкой пробираться в церковь. Он не делал различия между хорошей музыкой и плохой, однако плохая воздействовала на него сильнее. Его драмы назывались «Абеляр и Ланцелот» и – ну конечно! – «Люцифер». Т.Г. так их и не дописал, и ни одно человеческое существо не могло похвалиться тем, что прочитало хоть одну строку из его творений.
Дружба между Т.Г. и Роджером напоминала перемирие в военных действиях: они нуждались друг в друге. Т.Г. требовался свежий слушатель, который тоже испытывал бы полное отсутствие иллюзий и на которого можно было обрушить свои доктрины. Т.Г. обращал Роджера в свою веру, а тому был нужен собеседник старше по возрасту, чтобы вытащить на поверхность и освежить дыханием свою наполовину сформировавшуюся мизантропию. В первые дни их знакомства представление Т.Г. об обществе как о фасаде, за которым скрывается звериная сущность людей, леность, чванство, слепота и желание уязвить, легло бальзамом на душу Роджера. Ему предстояло не только многому научиться, но и многое из того, что уже знал, забыть. Эти двое были полезны друг другу и в практическом плане: как сотрудники разных газет, они по отдельности посещали судебные процессы, боксерские матчи или политические митинги, а потом обменивались информацией. Если Т. Г. уходил в запой, Роджер писал статьи за двоих. Ни предосудительные, ни бросавшие вызов традициям и авторитетам высказывания Т.Г. никак не влияли на их дружбу, однако Роджеру приходилось постоянно мириться с унижением и обидами, которые ему наносили. Т.Г. мог взорваться в ответ на какую-то реплику, в которой, по его мнению, содержалась моральная оценка или намек на идеализм: «Ну ты дерьмо! Полное ничтожество! У тебя за душой нет ни единой идеи! Твоя башка набита углем из Коултауна и бабусиной мякиной!», – на что Роджер резко поднимался, пристально смотрел ему в глаза, а потом, отбросив стул ногой, шел к двери. Т.Г. звал его назад, извинялся с недовольным видом, и перемирие возобновлялось.
Всех членов семейства Эшли было не так-то легко унизить или обидеть. Внимание у них легко переключалось с собственных эмоций на попытку понять, откуда берется злоба и враждебность в преследователях. В начале карьеры Лили очень часто встречали в европейских оперных театрах свистом и шиканьем, но она терпеливо дожидалась, пока не станет ясно, как настроено большинство, а после спектакля пыталась уяснить для себя причины неприятия. Подвергалась гонениям и Констанс: гостиницы часто отказывали ей в размещении, бывало также, что ее не пускали на порог, но на это она говорила: «После того как с удовольствием изобразят шок, люди начинают думать. Самые верные мои соратники сначала были моими злейшими врагами. Почему так?»
Одной из причин терпеливости, которую сейчас проявлял Роджер, было стремление найти ответ на мучивший его вопрос, почему каждый из них поступает так, как поступает: мелочно или благосклонно, агрессивно или кротко. Всегда существует опасность, что чья-то точка зрения на истину – это всего лишь крошечное окошко в избушке. Перед лицом таких серьезных проблем любое высказанное тебе презрение всего лишь второстепенный эпизод.
Июнь 1904 года
– Тебе ведь известно, почему твой отец вел себя как радостный идиот, да? Ты же знаешь, почему суд превратился в фарс, или нет? Потому что Коултаун и все проживающие в нем отупели от испарений, которые выходят из-под земли. Ты хоть знаешь, что шахтеры в Коултауне получают меньше всех в стране?..
– Нет.
– …Что даже шахтеры в Кентукки и в Западной Виргинии благодарят своих богов, что они не работают в Коултауне?
– Нет.
– Так твой отец знал.
– Не думаю.
– Не ври мне! Где он был – спал? Факты говорят сами за себя. Мало кто из шахтеров имеет меньше пяти детей. Малосемейные шахтеры могут переехать, чтобы найти работу получше. Так они и делают. Человек с семью детьми привязан к одному месту, в особенности если по уши в долгах перед лавкой, принадлежащей горнорудной компании. Да будет тебе известно, анархистка Эмма Гольдман заявила в прессе, что ваши шахты – худшие в стране. Никакое долговое рабство в мире не сравнится по силе с мертвой хваткой, какой вцепилась в шахтеров компания твоего отца.