– Мой отец не имел никакого отношения к политике…
– Заткни пасть! Никто ни к чему не имеет никакого отношения! Каждый год из Коултауна, Дохинеса и Блэк-Уэлли-Хиллз выкачивают восемнадцать миллионов долларов прибыли. Куда она уходит? В Питтсбург и Нью-Йорк. На покупку яхт. На бриллианты для актрис. На покупку лож до конца жизни в оперных театрах, скамей в церквях. А что с Коултауном? Джо начал задыхаться от кашля. «Извини, Джо, мы в тебе больше не нуждаемся. Ты при смерти». А в Дохинесе – шестьдесят три человека погибли от взрыва рудничного газа. Пятьдесят одна вдова! Почти три сотни маленьких сирот! «Извините, ребята, это просто несчастный случай. Извините! На все Божья воля. В следующий раз повезет больше». Ты обратил внимание, как мало людей выказало сочувствие твоему отцу? Я обошел весь Коултаун, пытаясь отыскать хоть кого-то, кто выразил бы свое отношение к процессу. «К процессу? Над кем?» Где несправедливость – там страх, где страх – там трусость, но цепь начинается в другой точке: где деньги – там несправедливость.
– В Коултауне не было богачей, и мой отец уже точно не был богатым.
– Прищеми язык и не спорь! Он сидел на поводке у богатых. Ты выходец из среднего класса. Не так, что ли? Другими словами, из класса, который ползает перед ними на карачках. Ты просто не знаешь, что означает «богатый» и «бедный». В вашей семье было шестеро, и у каждого по две пары обуви, так?
– Да.
– Каждый день к столу подавали мясо, я прав? Причем дважды в день. Так что не вешай мне лапшу на уши! Твои рассуждения о бедности не более чем фантазии – это как если бы слепой китаец описывал Ниагарский водопад. Запомни! Только тот способен рассуждать о бедности, кто сам это пережил.
– Мой отец добился, чтобы компания построила клуб для шахтеров.
– Ну конечно, добился. Вот что я тебе скажу: филантропия – это шлагбаум на пути к социальной справедливости, как ядовитые потоки с небес: травят и тех, кто дает, и тех, кто получает.
– Что ты хочешь этим сказать?
– Ты ведь ходил в цирк на прошлой неделе, верно? Сходи еще раз и попроси охрану пустить тебя в клетку ко льву во время кормления. Как только зверь схватит шмат конины, попробуй отобрать у него мясо. Ты сможешь это сделать, не сомневайся, но сначала тебе придется его убить! Таково отношение богатого к собственности. Уясни себе сразу: ни один богач добровольно не отдаст ни пенни. Никогда такого не было и никогда не будет. Отрывая от себя какие-то крохи, богач знает, что вернет все с прибылью. Пауки выпускают из своих кишок немного шелковой паутины, чтобы поймать дюжину мух: ведь надо же кормить себя любимых; богатые ничем не жертвуют, только копят в себе материал для паутины, копят и копят. И ничто не может их остановить. Их дома уже трещат от накопленного, банки раздуваются, и ведь все это берется не из их кишок, а из внутренностей других людей. На ту мелочовку, которая падает со столов богачей, строятся церкви и библиотеки, разве не так? Церкви! Вот где находятся хранилища приторного сиропа! На свете нет брака вернее, чем между банкиром и епископом. Бедные должны быть довольны той участью, которую им определил Господь. Это ведь по Божьей воле они всю жизнь должны гнуться над швейной машинкой или маяться в шахте. Трент, заруби себе на носу: бедняк обязан воровать! Над городом Чикаго висит ядовитое облако: каждый может его увидеть – и раздувается от неправедного распределения собственности, отравляет детей с колыбели, оскверняет дома. От него так темно в залах суда, что истину не видно уже за два фута. В этом мире самое святое – частная собственность. Ее святость не идет ни в какое сравнение с совестью или даже репутацией женщины. И при всей важности никто – никто! – и никогда не попытался определить, в чем заключается ее ценность. Собственность может быть незаработанной, незаслуженной, добытой вымогательством, злоупотреблениями, неразумно растраченной и при этом не потерять ни йоты от своей святости. Когда-то человека могли вздернуть за украденный каравай хлеба. Сейчас такого нет, зато мы ломаем ему жизнь и калечим его детей. Однажды мне дали восемь месяцев тюрьмы за то, что украл велосипед – игрушку богатого мальчишки, – но мне удалось сбежать и я стащил другой. Мне был просто необходим велосипед! А теперь внимание: впереди нас ждет землетрясение. Не какие-нибудь мелкие толчки, от которых у миссис Кобблстоун картины попадали бы со стен, и не пара толчков, а настоящий сокрушительный удар. Земля затрясется как лист осенний, и все потому, что не только под Коултауном началась утечка газа: рванет подо всем миром. Ложь насчет собственности длится слишком долго. Даже школьники уже все ясно понимают. Еще случится…