Адвокат опустился на стул, медленно стянул перчатки, молча разглядывая Роджера, и принялся теребить агатовый брелок, подвешенный на цепочке от часов. Глаза Роджера задержались на надписи, выгравированной на камне с двух сторон. Заметив его интерес, мистер Биттнер вытащил часы, положил на стол и, не проронив ни слова, стал наблюдать, как Роджер внимательно разглядывает камень.
– Это на греческом, мистер Биттнер?
– На древнееврейском.
Роджер вопросительно поднял на него глаза.
– Там выгравирован девиз общества, к которому я принадлежу, и пришел к вам сегодня как раз в качестве его представителя.
– Что означают эти слова, сэр?
– У вас есть Библия?
– Была. Наверно, кто-то унес.
– В вашей Библии это слова из Книги пророка Исайи, стих третий, глава сороковая: «… Прямыми сделайте в степи стези Богу нашему».
– Можно мне взять его в руки?
– Вам можно. Я представляю это общество, и в частности его руководящий комитет, который состоит из двенадцати человек. Наш комитет в знак уважения к вам: вы так много делаете для Чикаго! – хотел бы предложить более комфортное место для проживания. – Он сделал паузу. – Вы сейчас живете в четыреста сорок первой квартире в Терстон-хаусе. Это очень шумное место с раннего утра до поздней ночи. Два ваших окна выходят на кирпичную стену склада Кована. Это так?
– Совершенно верно, мистер Биттнер.
– Наш комитет хочет сдать вам апартаменты на четвертом этаже дома номер шестнадцать по Боуэн-стрит сроком на три года за один доллар в год. Четыре окна квартиры выходят на озеро. Предложение не содержит никаких дополнительных условий. Мы заинтересованы лишь в вашем благополучии и дальнейшей плодотворной деятельности. В квартиру можно въезжать хоть сейчас. Вот ключи, а это расписка в получении, которую вам нужно подписать.
Роджер молчал и лишь удивленно смотрел на посетителя, а когда, наконец, попытался заговорить, тот жестом остановил его.
– Нет-нет, никого не нужно благодарить: все они состоятельные люди, очень состоятельные, и за исключением двух человек – чикагцы. И любят свой город. Они очень решительно настроены сделать все, что в их силах, чтобы превратить Чикаго в самый лучший, самый цивилизованный, самый гуманный и самый красивый город на земле. Благодаря их усилиям, уже увеличена территория парков, устроены фонтаны и расширены центральные улицы. От них исходят очень большие пожертвования в университеты, больницы, сиротские приюты и центры по реабилитации бывших заключенных. Вы как-то с интересом писали о необходимости озеленять город. По решению комитета в парках были высажены дубы, и приняты меры к тому, чтобы никто не попытался их спилить. – Мистер Биттнер понизил голос, и легкая улыбка тронула его губы (так улыбаются, когда делятся секретом с человеком, который может оценить его значение). – Они мечтают в будущем основать здесь что-то вроде Иерусалима, свободного Иерусалима, или новых Афин… Вы, мистер Фрэзиер, делаете то, что никто, кроме вас, сделать не сможет: с таким сочувствием пишете об иностранных землячествах в городе. Вы восстановили человеческое достоинство пожилых людей в глазах их собственных детей. Вы привлекли внимание ваших читателей к непереносимым явлениям, которые они сами в силах исправить. И все своими средствами. Комитет переживает из-за того, что вы можете уехать из Чикаго, чтобы продолжать свою бесценную деятельность в Нью-Йорке или каком-нибудь другом городе.
Он неторопливо опустил часы и агатовый брелок в карман, и как раз в этот момент дверь редакторского кабинета неожиданно распахнулась, оттуда выскочил старина Хиксон с несколькими желтыми листками и заорал:
– Трент, дьявол тебя побери! Мы не можем печатать эту галиматью! Кому, на хрен, может быть интересно читать про старую клячу, которая таскает конку? Быстро, ноги в руки, и вперед как наскипидаренный за новостями.
Тут редактор увидел, что у Роджера важный посетитель, круто развернулся и вылетел вон, что есть силы грохнув дверью.
Роджер взял ключи.
– Весьма признателен вам, мистер Биттнер, за эти слова и благодарен членам комитета, но я… мне… Мне очень неловко принимать подарки. Извините, мистер Биттнер, но я такой, какой есть.
Он осторожно опустил ключи на стол перед адвокатом, поднялся и с улыбкой протянул ему руку:
– Что же, как вам будет угодно. Я навещу вас в ноябре.
Через два дня под вечер Роджер решил прогуляться по Боуэн-стрит. В окнах на четвертом этаже было темно, но он легко представил себе расположение комнат в квартире, поскольку в такой же квартире на первом этаже свет горел, а окна были распахнуты. Тут у Софии была бы своя комната; мать могла бы приезжать погостить. Он долго смотрел на озеро. Но ему всего девятнадцать, а такие апартаменты предназначены для взрослого, солидного человека. Ему пока не хотелось становиться солидным. Мистер Биттнер повторил свое предложение в ноябре, но опять получил отказ: Эшли не принимают подарков. У Роджера возникло странное ощущение, что за ним наблюдают: кто-то добрый и мудрый, – возможно, таинственные незнакомцы освободили его отца от наручников и снабдили лошадью.