Он попытался вспомнить, что было выгравировано на камне: какие-то слова о стезе… о степи…
Архиепископ Чикагский написал мистеру Фрэзиеру письмо, выразив признательность (разумеется, Тренту) за материал об открытии дома престарелых имени Святого Казимира. Экземпляр статьи «Чепец для Флоренс Найтингейл» он отослал своей сестре, которая заведовала больницей в Тюрингии. Когда Роджер опубликовал очерк о полуночном крестном ходе вокруг церкви, отмечавшей день своего небесного покровителя («Тысяча горящих свечей, тысяча поющих голосов»), архиепископ написал ему еще раз и пригласил на ленч. Роджер предпочитал не принимать приглашений от столь высокопоставленных особ (объясняя это себе тем, что терпеть не может «разговоры из вежливости»), но архиепископ сообщил, что, кроме него, других гостей не будет. И Роджер отправился на ленч. Дверь открыл молодой священник и в изумлении уставился на гостя, с которым часто виделся в больнице.
– Здравствуйте.
– Здравствуйте, отец Бетц.
Мужчины обменялись рукопожатиями.
– Э… вы здесь по делам больницы?
– Нет. Архиепископ Крюгер пригласил меня на ленч.
– О! Входите… Вы уверены, что договорились на сегодня? Он ждет какого-то человека из газеты.
– Это я.
– Мистер Фрэзиер?
– Да.
Роджер уже привык к подобным ситуациям.
Архиепископа предупредили, что Трент – человек молодой, поэтому он ожидал увидеть мужчину лет сорока, а Роджер ожидал увидеть величественного прелата. Оба удивили друг друга. Архиепископ оказался очень старым и сгорбленным, говорил голосом, который, как Роджер отметил для себя, был похож на пение сверчка, из-за перенесенной операции на горле. Оба были исключительно вежливы и довольны друг другом.
– Вы знакомы с отцом Бетцем? Мне показалось, что вы обменялись приветствиями в дверях, мистер Фрэзиер.
– Да, святой отец. Мы встречались в больнице Саут-Сайд, где я работал санитаром.
– Неужели?
Архиепископ, когда испытывал удовольствие от беседы, тихо что-то бормотал или вставлял в свою речь подобные словечки: «Да ну?», «Правда?», «И не говорите!».
Продолжая что-то бормотать и согнувшись так, что лицо оказалось ниже плеч, его преосвященство повел гостя в столовую, что произнес на латыни, а потом, словно опомнившись, обеими руками указал Роджеру на кресло.
– Очень любезно с вашей стороны… хм, да… при вашей занятости предоставить мне возможность выразить вам свое удовольствие… о, величайшее удовольствие… тем, с какой симпатией и с каким пониманием вы… Дорогие сестры-монахини из общины Святой Елизаветы были в восторге… в настоящем восторге… о да!.. от вашей истории, как одевают в чепцы молоденьких сестер милосердия. Вы видите окружающее… другими глазами, не как остальные. Вы не только направляете нас, но еще и расширяете наш кругозор. Да, я могу сказать так.
Роджер рассмеялся. Смеялся он редко и в основном тогда, когда для этого не было повода, но сейчас его развеселило выражение лица хозяина дома, которое несколько раз менялось. Ему вдруг пришла в голову мысль, как хорошо было бы пообщаться с тем, кого у него никогда не было, – с дедом!
Это была пятница первой недели Великого поста. Им подали зеленый суп в небольших чашках, форель, немного картофеля, по бокалу вина и хлебный пудинг. С Роджером случилось еще кое-что необычное: ему захотелось говорить и, более того, отвечать на вопросы о прежней жизни.
– Мое настоящее имя Роджер Эшли. Я родился в южной части нашего штата.
Архиепископ задержал дыхание и пристально посмотрел ему в глаза.
– Вы, наверное, слышали о суде над моим отцом и его бегстве, святой отец?
– Что-то слышал… Вы не могли бы освежить мою память?
Роджер рассказывал минут десять. Архиепископ прервал его всего лишь раз, когда позвонил в маленький колокольчик.
– Миссис Киган, принесите мистеру Фрэзиеру еще форели. У молодых очень хороший аппетит, я это помню. И будьте так любезны, доешьте картофельное пюре.
– Спасибо, – поблагодарил гость.
– Пожалуйста, продолжайте, мистер Фрэзиер.
Когда Роджер закончил свой рассказ, хозяин долго смотрел на картину у него за спиной и молчал, потом, наконец, тихо проговорил: