– Пансион открыла Софи!
– Да, верно, Софи. Это следовало сделать мне, но я была слишком глупа. Итак, Софи договорилась с миссис Свенсон, чтобы та вернулась помогать по хозяйству. Я обычно часами сидела на кухне и чистила картошку, лущила горох – все в таком роде. А она рассказывала. Я многое узнала об отце. В прежние времена, еще до известных событий, ты помнишь, во сколько садились ужинать в «Вязах»? Позже всех в городе: в шесть тридцать. Мы все думали, что отец в это время приезжает с работы, но нет: он уходил с шахты в пять вечера, а потом садился в пролетку, запряженную той старой лошадью, и объезжал семьи шахтеров: заходил в их дома, беседовал, а если надо, помогал что-то отремонтировать: трубу, например, или дымоход. Выслушивал также жалобы на жизнь, ссужал деньгами, но к шести тридцати уже выходил из конюшни. И что интересно, он никогда не говорил маме обо всех этих своих друзьях, но вовсе не потому, что хотел скрыть: у папы не было никаких секретов, – а просто потому, что ей это было неинтересно. Мама не обращала внимания на то, что происходит вокруг нее, и никому не сочувствовала.
Роджер молча расплатился по счету. На улице они сели в трамвай, как всегда, переполненный. Им предстояла долгая поездка на юго-восток. Чешские, венгерские и польские семьи ехали навестить своих родственников, живших рядом со сталелитейными гигантами; итальянцы – к родне, осевшей в районе Кодингтона, где выращивали овощи и фрукты на продажу, а многие просто хотели провести последнее воскресенье осени под солнцем Индианы. Роджер стоял на площадке, на сердце было тяжело. Проехали милю, застроенную зданиями из песчаника: дома, дома, дома… – потом потянулись деревянные постройки, а вслед за ними фермерские хозяйства с яблонями во дворах, детскими качелями. Сошли они в итальянской деревне, откуда нужно было еще полмили пройти пешком. Свернули за угол между аптекой имени Гарибальди и спортивным лагерем имени Витторио Эммануила. У Роджера полегчало на душе, и со слабой улыбкой он огляделся вокруг. Хорошо это или плохо, но душой он был с семьями, жившими в этих домах, и полон решимости завести в скором времени и свою семью, и свой дом.
В этот раз Джианни почти не уделил внимания визитерам, был занят. Малыш уже научился ходить, и теперь строил домик сам, от помощи отказывался – ведь он тоже из рода Эшли. Мать и дядя сидели в беседке, увитой виноградом, с бокалами вина и молча наслаждались подарком бабьего лета, глядя вдаль, на другой конец уже коричневой широкой равнины, поскольку урожай собрали, а землю вспахали. Утром был легкий морозец, а сейчас, на жаре, земля слегка парила, обещая возрождение, такое же интригующее, как в первые дни апреля. Некоторое время спустя Джианни забрался к Лили на колени и сразу заснул.
– Лили, – медленно начал Роджер, – главное заключается вот в чем. Даже в каждодневной жизни наша мама была образцовой матерью семейства. Отец зарабатывал мало, но нам и в голову не приходило, что мы бедные. Она трудилась от зари до зари, изо дня в день, но при этом никогда не срывалась на нас, никогда не была несправедливой. Даже если она и правда не испытывала никаких особо теплых чувств к тем леди, но и слова дурного о них не сказала. Мама читала нам самые лучшие книги, играла самую лучшую музыку, но это лишь малая доля всего. Недавно мы разговаривали с маэстро у него в студии, и он сказал примерно следующее: «Меня страшно интересуют ваши с Лили родители и предки. Мне очень интересно, как прошло ваше детство. Я учил пению десятки молодых американцев и американок с роскошными голосами, они прекрасно пели, некоторые даже стали знаменитыми, но чрезвычайно редко по-настоящему понимали, о чем поют. Ваша сестра пришла ко мне. Я учу ее брать дыхание, опирать звук на диафрагму и тому подобному, но что касается стиля, чувства и вкуса исполнения, тут мне почти нечего ей сказать: возвышенному пению она уже научилась в другом месте. Ваша сестра может выражать горе, не впадая в сентиментальность, и гнев, не впадая в грубость». И все в таком же духе. Ах да! Маэстро еще добавил: «Она умеет быть кокетливой, не впадая в вульгарность». Он все удивлялся, откуда в тебе это взялось, но мы-то знаем: от нашей великой мамы. Вспомни, как она каждый день ходила в суд, вспомни, как держалась, когда полиция вломилась в дом и допытывалась у нее, кто освободил отца. Так что мы перед ней в долгу, и долг этот размером со Скалистые горы. Тебе много передалось и от отца, но об этом потом…