– Джордж, дорогой, это все пустяки. Операция несложная: уже через неделю ты обо всем забудешь и свои ангины будешь вспоминать как страшный сон.
– Утро уже наступило? Сколько сейчас, мама?
Юстейсия решила, что все это происходит из-за того, что они оказались в непривычной для себя ситуации. До этого дня сын всего один раз оставался на ночь в гостях у Роджера в «Вязах»; было еще несколько ночевок вне дома, когда они с отцом отправлялись на несколько дней поохотиться. Да и самой ей не приходилось спать вне «Сент-Китса» и десяти раз после переезда в Коултаун. Она решила немного подбодрить сына и сказала, что доктор велел ему после операции есть много мороженого и что, избавившись от ангины, он сможет добиться больших успехов в спорте.
Еще можно было бы рассказать о самых живописных в мире островах, о голубых небесах над бирюзовой морской гладью, о том, как успешно ей удавалось вести дела в магазинчике, когда она была всего несколькими годами старше его, о своей веселой, необъятных размеров матери, которая сидит на веранде, обмахиваясь веером, о своем отце в роскошной белой форме, о молодых островитянах, которые распевают серенады под окнами своих возлюбленных. Она никому никогда об этом не рассказывала. У них существовал негласный уговор, что как-нибудь однажды она отвезет его в эти места.
Джордж был религиозен, и ему наверняка хотелось бы посетить церковь, в которой она молилась, преклонить колени в тех местах, где опускалась на колени она. Иногда она заводила речь о том, как на Сент-Китс приехал его отец, но Джордж хранил молчание в ответ: он вообще никогда не говорил об отце.
Юстейсия тихонько запела на своем наречии, и Джордж скоро заснул. Она подошла к окну, где стояло огромное плетеное кресло, и принялась смотреть на город, раскинувшийся снаружи. «Ни огонька. Темнота… Как в моей жизни, – подумала Юстейсия, но тут же резко оборвала себя: – Нет-нет! Пусть у меня жизнь тяжелая, но не темная. Что-то должно измениться, непременно!» Да, она очень хотела изменить свою жизнь, но в то же время боялась, что эти перемены отразятся – причем катастрофически! – на ее детях, поскольку их жизни связаны между собой. Даже самый незначительный поступок имеет свои последствия. – Она заблудилась между долгом и желанием свободы, жизнь ее стала невыносимой. Юстейсия опустилась на колени перед креслом, положила на сиденье руки и уткнулась в них лицом.
Вышла из-за облаков луна. Время близилось к полуночи, когда она задремала, но ее разбудил крик:
– Нет! Нет!
Джордж подскочил на постели, как рыба выпрыгивает из воды.
– Тшш, сынок. Я с тобой.
– Где я?
– Мы в Форт-Барри. Все в порядке, милый.
Мальчик разразился рыданиями, заметался на постели, принялся колотить головой о спинку кровати.
Проснулась Энн и недовольно пробурчала:
– Плакса! Девчонка!
Джордж оттолкнул стакан с водой, сбросил с плеча руку матери. Прошло не менее получаса, а он продолжал плакать. Юстейсия металась из угла в угол, не зная, что предпринять. Сначала она хотела послать за отцом Диллоном, но неожиданно услышала голоса из коридора – несколько постояльцев расходились по своим комнатам, сопровождаемые лично мистером Корриганом:
– Пожалуйста, говорите потише, джентльмены: все уже легли спать. Джо! Херб! Это не ваша комната. Пройдите сюда. И не топайте, Джо.
Юстейсия Лансинг быстро оделась, велела Энн тоже одеться и спуститься вниз.
– Скажи мистеру Корригану, что у твоего брата нервный приступ. Пусть он разбудит мистера Эшли и попросит подняться к нам.
Энн с удовольствием взялась выполнить поручение и, немного погодя в комнату вошел Эшли.
– У него ночные кошмары, Джон. Я ничего не могу сделать. Доктор Хантер утром должен удалить ему миндалины. Энн, замолчи и ложись спать.