– Джордж, это была всего лишь раковина!
– Но он растоптал ее! А ведь она была с твоей родины!
– Чем старше мы становимся, тем меньше придаем значения вещам, Джордж.
– Я придаю значение моей гордости, maman… И твоей гордости тоже.
В следующий раз Лансинг подслушивать не решился.
Юстейсия, чтобы удержать Джорджа дома, изо всех сил старалась сделать эти вечера как можно более интересными: вырезала статьи из газет и журналов, выписывала из Чикаго новые книги и репродукции картин. Под крышей «Сент-Китса» это был один человек; за стенами дома – совсем другой, который своим поведением по-прежнему приводил в ярость большинство горожан. Он оставался «грозой города» и Большим Вождем «могикан». И никакие мольбы матери остепениться не имели успеха. Он выслушивал ее с мрачным лицом, скрестив руки на груди, устремив взгляд на стену поверх ее плеча.
– Maman, мне ведь нужно слегка развлечься, вот я и развлекся, извини.
Юстейсия понимала, что у всех этих бесчинств сына одна цель – вывести из себя отца. Он явно наслаждался презрением, которое тот ему выказывал, и словно чего-то от него ждал: может, что ударит или навсегда выгонит из дому? Когда на него обрушивался поток отцовских ехидных усмешек и угроз, Джордж стоял с опущенными глазами, неподвижный, без каких-либо признаков нахальства и дерзости.
– Ты понимаешь, что навлек позор на нас с мамой?
– Да, сэр.
– Никто из уважаемых людей в этом городе не скажет о тебе ни единого доброго слова.
– Да, сэр.
– Почему ты так себя ведешь?
– Не знаю, сэр.
– «Не знаю, сэр»!.. Ладно, в сентябре я отправлю тебя в другую школу – там из тебя дурь выбьют.
Уже скоро «могикане» переросли свои выходки с перестановками дорожных знаков и переводом стрелок на городских часах, больше не посягали на здоровье и собственность граждан, довольствуясь высмеиванием их здравого смысла и правил приличия. Теперь они готовили целые спектакли, чтобы выставить на посмешище банкиров, чиновников, святош. У «могикан» было лишь одно развлечение, которое периодически приводило к дверям «Сент-Китса» шефа городской полиции. И оно страшно пугало Юстейсию. Подросткам нравилось кататься по железной дороге, прицепившись снизу к вагону. Сотни и тысячи бродяг таким образом перемещались по стране на товарных поездах. Когда длинный состав подходил к перрону, «зайцы» сыпались с него как горох. Если удавалось проникнуть внутрь вагона, или забраться на крышу, или скорчиться на вагонной сцепке, этот способ передвижения они называли «ездой на насесте»; если же устраивались под вагоном, уцепившись за вагонную раму, то это была «езда в поддоне». Это возбуждало, это было опасно. Джордж со своими приятелями часто путешествовал до Форт-Барри или Сомервилла таким образом и успевал к утру вернуться.
– Джордж, пообещай мне, что больше не будешь ездить на товарных поездах.
– Maman, вы же знаете, что я поклялся не давать никаких обещаний.
– Ради меня, Джордж! Ради меня!
– Maman, позвольте мне учить вас русскому языку – всего раз в неделю по часу?
– О, дорогой, я не смогу его выучить. Да и где мне его потом употреблять?
– Когда я перееду в Россию, устроюсь, вы с девочками можете жить со мной.
– Джордж, кто же тогда будет заботиться о твоем отце?
Она умоляла его не бросать учебу, задержаться хоть в одной из школ.
– Я хочу, чтобы ты был образованным человеком.
– Да я знаю куда больше ребят из тех школ: алгебру, химию, историю, – парировал Джордж. – Я просто терпеть не могу экзамены, мне не нравится спать в одной комнате еще с кем-то: от этих сопляков воняет. У тебя самой-то ведь нет образования, maman.
– О, только не надо об этом!
– Вот папа закончил колледж, а что толку? Любая муха знает больше его.
– Прекрати, Джордж! Не желаю слышать от тебя ничего подобного. Не желаю!
Но Юстейсию одолевала более серьезная забота: надо было понять, страдает ли Джордж нервными припадками. Может, он действительно не в себе? Она не представляла, как протекают припадки, и не знала симптомов, по которым определяются душевные заболевания. В начале XX века подобные переживания были темой запретной, их стыдились, их не обсуждали ни с кем, кроме семейного доктора, и то вполголоса. К сожалению, их домашний доктор был туг на ухо. Даже если бы Юстейсия относилась к врачебному искусству доктора Джиллиса с еще бо́льшим уважением, то не смогла бы заставить себя во весь голос обсуждать с ним подробности поведения Джорджа. Несколько лет назад Брекенридж Лансинг разругался с доктором Джиллисом в пух и прах, когда тот резко ответил на какое-то его высказывание, касавшееся медицины. Лансинг терпеть не мог, когда ему возражали, тем более что в юности целый год потратил на учебу на подготовительных курсах в медицинский колледж. Его отец был лучшим фармацевтом в штате Айова, а Брекенридж более двух лет проработал его помощником в аптеке, принадлежавшей их семье, так что, как он считал, в его мизинце было больше знаний, чем этот старый коновал смог накопить за всю свою многолетнюю практику. Лансинг объявил жене, что отныне они будут пользоваться услугами доктора Гридли, который служил в шахтерском лазарете, а с доктором Джиллисом даже перестал здороваться на улице. Доктор Гридли был таким же сотрудником «Бедняги Джона», как и сотни других, и едва выживал до пенсии. Мало того, что он был глух как пень, так в последнее время у него еще отказывало и зрение. Но если вы могли членораздельно и четко описать свою рану, ожог или появившуюся сыпь, то в отдельных случаях он мог быть полезен.