София стояла молча, не поднимая глаз.
– Ты беспокоишься о том, кто будет делать закупки: муку мешками и все остальное – и кто заниматься бухгалтерией? Ладно. Знаешь, зачем я на самом деле приехал в Коултаун? Хочу уговорить маму прервать затворничество и выходить в город. Ты покажешь ей, как и что нужно делать. Мама – умница, плюс к тому прекрасная хозяйка. И вот еще что. Пансион просуществует еще год, самое большее. Мы с Лили постараемся заработать столько, чтобы вам с мамой не пришлось гнуть спину с утра до вечера. Теперь, София, запомни мои слова: ты поступишь в школу медсестер мисс Уиллс в январе 1906 года, или я буду не я. А пансион наверняка закроет свои двери через полгода после этого.
София только тихо сказала:
– А цыплятки, а утки, а корова?..
– Я попрошу Порки подыскать какого-нибудь парнишку, которому ты сможешь их доверить, и заплачу ему, так что не переживай за свою живность.
Он заговорил о самом важном. После Лили она была первой, с кем он поделился своей твердой верой в то, что где-то на краю света их отец сможет услышать про Сколастику и Бервина Эшли. Через какое-то время они, возможно, получат письмо, полное намеков, похожих на шифр, которые только им будут понятны. В нем может, например, оказаться просьба: «Пожалуйста, напишите мне о моем любимом друге, который проявляет исключительную заботу обо всех больных животных» или «Если вам известна особа, чье имя по-гречески означает мудрость, передайте ей, что я люблю ее». Он оставит обратный адрес, по которому они смогут ему написать в ответ. Соберутся вместе и сделают общую фотографию, чтобы отправить ее папе.
Роджер вдруг почувствовал, что сестра не слушает его. Он еще не понял, что София лишилась способности верить, – так часы с изношенным механизмом перестают идти. Она больше не могла поверить в то, что после пансиона может начаться новая жизнь, что когда-нибудь увидит отца, что будет выхаживать больных или что постоянно – день за днем – сможет жить рядом с теми, кого любит.
В самом начале прогулки София забрала у него свою руку. Сейчас он увидел, что сестру сотрясает легкая дрожь, а потом услышал ее тихий голос:
– Роджер… Я думаю… Мне хочется вернуться домой.
– Ты устала?
– Немного.
Неожиданно Роджер вспомнил, что еще полгода назад сестра была серьезно больна и две недели провела на ферме у Беллов, где доктор Джиллис запретил навещать ее всем, кроме Порки. Тогда он не обратил внимания на сообщение об этом, и сейчас выругал себя. Молодым свойственно думать, что у молодых со здоровьем всегда все в порядке: – ну простудился немного, ну ногу подвернул. В нем проснулся неясный страх.
– У тебя хороший аппетит, Софи?
– Да, хороший.
– А сон?
– Тоже. Но теперь у меня будет все еще лучше, потому что ты вернулся… в свою старую комнату.
– Зайдем в дом через заднюю дверь. На кухне теплее всего.
Страх возрос, когда он вспомнил, что сказал ему маэстро несколько недель назад.
Из шестерых детей маэстро, талантливых и в то же время крикливых, требовательных и напористых, резко выделялась его любимица – Биче. Она помогала матери по хозяйству, делала секретарскую работу для отца, ничего не требовала для себя и при этом была неутомима, наблюдательна, готова броситься на защиту. Семейная жизнь итальянцев – как и многих ирландцев, правда, не такая злобная – отмечена постоянными скандалами, бурными и очистительными, согревающими кровь стычками, полными открытых обвинений, хлопаний дверями и фортиссимо на последних словах. Затем следовали примирения, красивые, как в опере, со слезами, объятиями, коленопреклонениями, заверениями в полном раскаянии, покорности и вечной любви. В этих бурях с удовольствием участвовали все, кроме Биче, которая к каждому скандалу относилась как к настоящему. Она и страдала по-настоящему. У нее единственной в семье лицо было бледным, ее единственную в семье мучили приступы мигрени. Летом 1905 года она уже не могла скрывать от родителей, что кашляет кровью. Отец отвез ее в санаторий в Миннесоте. У него резко изменился характер.
Один раз вечером, после ужина Роджер сидел у маэстро в кабинете в окружении произведений искусства (власть, ставшая красотой), которые больше не могли дать хозяину чувства комфорта.
– Мистер Фрейзиер, – маэстро, – жизнь семей напоминает жизнь наций: каждый борется за отмеренное ему количество воздуха и света, за пищу и территорию и в особенности за предназначенную ему часть обожания и внимания, что мы именуем славой. Это как в лесу, где каждое дерево должно заполучить свой луч солнца, свою порцию влаги. Известно, что некоторые растения выделяют при этом ядовитые вещества, которые губительны для всех, кроме них самих. В каждой здоровой, полной жизни семье, мистер Фрейзер, есть тот, кто должен расплатиться по ее долгам.