– Да, Ольга Сергеевна.
– Когда доберешься до России, напиши мне, но только по-русски. Со своими связываться не пытайся хотя бы несколько лет. – Она продолжила, но уже по-русски: – Благослови тебя Господь, дорогой Георгий. Пусть он наполнит твое сердце и душу истинным покаянием и избавит от тяжкого бремени смертельного греха. Ты отнял жизнь у человека, и поэтому в двойном долгу перед Господом и его творением. Богородица – это источник утешения для всех, в особенности для нас, странников и скитальцев. Может, она не оставит тебя… А теперь ступай! Иди, дорогой мальчик.
Он низко поклонился, приложился губами к ее руке и ушел, не сказав ни слова.
В четыре пополудни Ольга Сергеевна появилась в «Сент-Китсе». По выражению ее лица Юстейсия поняла, что случилось нечто важное, и позвала Фелисите. Следующие полчаса, пока Ольга Сергеевна говорила, она простояла за спинкой ее кресла. Закончив, мисс Дубкова выложила на стол его короткую записку, передала его клятвенное обещание и добавила:
– Юстейсия, дорогая, признание Джорджа я отправлю в Спрингфилд, после того как получу известия от него.
Юстейсия сжала руку Фелисите и тихо спросила:
– Может, вы все расскажете Беате?
– Это как вы решите, но мне кажется, лучше подождать.
Печальное, но совсем не искаженное горем лицо Юстейсии неожиданно просветлело:
– Сегодня же вечером расскажу об этом Роджеру.
– Maman, Роджер уже почти все знает, – тихо заметила Фелисите. – Я разговаривала с ним сегодня утром.
Мать с удивлением посмотрела на нее и повернулась к мисс Дубковой:
– Ольга, а у него есть деньги?
– Да, не волнуйтесь. А еще он полон надежд и решимости. Джордж религиозен и умен, так что все у него будет хорошо.
Поцеловав гостью, Юстейсия тихо проговорила:
– Буду молиться за него.
Долина за долиной… Горные цепи сменяют одна другую…
Великий русский актер начала XX века впервые привлек к себе внимание, когда стал показывать комичные сценки в трактирах, где работал официантом. Потом подобрал старого, позабытого всеми актера, и они начали выступать вместе. Джордж играл на французском языке; его партнер – на немецком. Поначалу это были роли разных официантов: мечтательного, восторженного, раздраженного, – обслуживавших привередливого клиента. Особенно хорош он был в роли официанта, потерявшего терпение, потому что, как говорили, у него было лицо разъяренной рыси. Джордж выливал на голову своему клиенту тарелку супа, наступал ему на ноги, находил ножи и вилки у него в карманах. Шум вокруг них стоял оглушительный, помещение заполнялось под завязку. Их приглашали наводить ужас и вызывать хаос в дорогих ресторанах, потом дали ангажемент на выступления в качестве клоунов в увеселительном парке на окраине города. По всему городу расклеили афиши, на которых значилось «Георгий». Очень быстро случился его переход на театральную сцену как исполнителя комических ролей, среди которых особым успехом пользовались роли стариков. Уже скоро он занял положение, которое позволило ему самому выбирать роли и отказываться от приглашений за пределами России. Зрители из числа заезжих иностранцев потом писали, что он сам делал переводы пьес на русский и совершенно неподражаемо играл Гамлета, короля Лира, Макбета, Фальстафа, Тартюфа, Мнимого больного. В 1911 году Ольга Сергеевна уже из Москвы написала Юстейсии, что недавно встретилась со своей приятельницей, молодой, но знаменитой оперной певицей. Они много говорили о прежней их жизни в Шарбонвиле, во Франции, вспоминали о старых днях со смехом, слезами и любовью. Наконец, он написал сам и прислал фотографии своих детей. Последние письма из России были датированы 1917 годом. Судя по всему, и Джордж, и мисс Дубкова пропали в вихре случившихся в стране перемен.
Подходя в четыре часа к мастерской Порки, Роджер увидел кузена его невесты Стэна, который держал под уздцы двух оседланных лошадей. Молодые люди поздоровались, обменялись рукопожатиями, и Стэн быстро исчез, а Порки и Роджер вскочили в седла и отправились в горы.
Члены ковенантской церкви жили на холме Херкомера в одинаковых каркасных хижинах, возведенных вокруг молельного дома. Это была одна из многих общин, которые, как потаенные карманы, сумели остаться незамеченными и выжить во времена Великого освоения земель, переезжая из Виргинии в Кентукки, а потом в Теннесси, все дальше и дальше на Запад. Общину отличали особые верования, а еще значительная доля индейской крови, которая текла в жилах ее членов. На старой линии границы в давние времена белые мужчины брали в жены или просто жили с индианками (надо сказать, коренные индейцы никогда не женились на белых женщинах), поэтому дети получали имена белых, которые записывали как слышали. Большинство семей на холме носили фамилии Горум, Роули, Кобб, О’Хара и Ратлиф. Из поколения в поколение они промышляли охотой, но когда дичь ушла, молодые люди общины начали спускаться в Коултаун, где устраивались прежде всего на железную дорогу или на извозчичьи дворы. Трезвенники по обычаю и воспитанию, они приобрели репутацию исключительно честных и прилежных работников. В качестве уборщиков и привратников их брали на работу в банки, тюрьмы, суды и гостиницы. Привыкшие постоянно находиться на свежем воздухе и не ограничивать себя в передвижении, они не могли привыкнуть к работе в помещении или под землей, в шахте. В школе их дети за исключением Порки не заводили друзей вне своего круга. Они никогда не улыбались, были серьезны и упорны. Взрослые мужчины появлялись в городе с монетами, зажатыми в кулаке, только для того, чтобы заплатить налоги. Считалось, что община живет бедно. По словам одного выдающегося экономиста из бара в таверне «Иллинойс», они «бедны, как церковные мыши». Их женщины шили одежду и постельные покрывала из домотканого полотна. Мужчины занимались изготовлением поделок из конских кож и оленьих шкур. В Коултауне они ничего не продавали (для многих было очевидно, что они питают отвращение к этому городу), а увозили свои поделки на другие ярмарки. Некоторые индианки средних лет устраивались к состоятельным горожанам в качестве приходящей прислуги, но всегда ставили условие, что к семи часам вечера им нужно вернуться домой. На холме, обильно поросшем клевером, стояло множество ульев. Мед тоже продавали в каких-то других местах, не в городе; и только Эшли и Джиллисам преподносили в качестве подарка. Дети с холма посещали школу с первого по восьмой класс, вели себя степенно, словно взрослые мужчины и женщины. Их одежда из домотканого полотна всегда была без единого пятнышка и пахла щелоком. Неподдельное удивление вызывали их имена. Некоторые были позаимствованы из Библии, но большинство – из двух книг, которые обязательно имел при себе каждый из первых колонистов, отправлявшихся из Виргинии на Дикий Запад: «Путешествие пилигрима» Джона Беньяна и «Жизнеописания» Плутарха, – поэтому в общине было много Кристианов и Доброделов, Ликургов, Эпаминондов, Солонов и Аристидов. Владельцы плантаций на востоке выбирали из Плутарха имена тираноубийц и воинов – таких как Кассий, Цинциннат, Гораций и Брут; члены ковенантской общины выбирали детям имена героев проницательных и благоразумных. Все их юноши были прекрасно развиты физически, однако старейшины запрещали им участвовать в школьных спортивных играх по вечерам в субботу, потому что, по их мнению, соревнования формировали в молодых людях мстительность, ненависть и стремление к уничтожению себе подобных.