– Конни, пиши мне каждый четверг и в письме задавай пять вопросов. А я буду отвечать тебе по воскресеньям.
– Можешь сейчас ответить хотя бы на один?
– Попытаюсь, – вздохнул Роджер.
– Люди с возрастом меняются?
– Конечно! Я, например, изменился, разве не так? И Лили тоже: ты ведь помнишь, что раньше она не замечала ничего и никого вокруг. Сегодня я понял, что и твоя лучшая подруга Энн Лансинг изменилась.
– Серьезно?
– Я сейчас как раз собираюсь отправиться к ним в гости. Ты со мной?
– О, Роджер, да!
– Прекрасно! Помоги мне: уведи Энн куда-нибудь, – я должен поговорить с миссис Лансинг. Скажу тебе по секрету: я думаю, что сегодня они получили очень тяжелое известие, почти такое же, как мы… Ну, ты знаешь!
Они подошли к дверям «Сент-Китса», и Констанс неожиданно порывисто обняла брата и воскликнула:
– Я тебя люблю! Я так тебя люблю! Очень-очень люблю!
Роджер поднял ее на руки.
– Я тоже люблю тебя, сестренка! Мы будем еще очень долго любить друг друга.
Из тени тиса выступила Фелисите, подошла к ним, и, поцеловав Констанс, шепнула Роджеру:
– Джордж уехал, но обо всем подробно рассказал мисс Дубковой и написал признание.
– А как твоя мама?
– Мне почему-то кажется, что она поняла все давным-давно.
Они вошли в дом, и Роджер напомнил:
– Конни, отдай миссис Лансинг печенье.
Юстейсия с явно вымученной улыбкой, словно заставляла себя казаться счастливой, вышла навстречу гостям:
– Дорогой Роджер! Милая Констанс!
– Мама прислала вам гостинцы и пожелание доброго Рождества.
Уже вскоре Роджер сидел рядом с Юстейсией, и она объясняла, каким образом получила деньги за изобретения его отца. Кроме того, он услышал еще раз то, что уже знал: Джордж ни за что не оставил бы Джона Эшли в беде…
За горами возвышаются другие горы, лежат другие равнины, текут другие реки…
Юстейсия переехала в Лос-Анджелес и устроилась экономкой в коррекционную школу для девочек-правонарушительниц. Работа ей не понравилась, к тому же с того места не было видно океана, поэтому она перешла в частную школу для мальчиков в Сан-Педро, в то время небольшой рыбацкий порт, промышлявший ловлей тунца.
Горы, а над ними облака… А теперь выше и еще выше…
Джонни, сын Роджера и Фелисите, в третий раз сбегал из их дома в Вашингтоне. В начале 1917 года уже не оставалось сомнений, что война неизбежна, и Эшли-старший был по горло завален работой. Фелисите находилась в больнице: беременность протекала тяжело, и роды ожидались трудными. Полиция пяти штатов стояла на ушах, разыскивая ребенка. Попросили приехать самого близкого Джонни человека, его бабушку Юстейсию. Прошла неделя. В конце концов, мальчишку нашли в Балтиморе. В семье, которая его приютила, газет не читали, поэтому решили, что он бездомный сирота. В час ночи Юстейсия постучала в их дверь и попросила налить ей чашку чая. Услышав голос бабушки, Джонни бросился в ее объятия. Для нее теперь внук стал самой главной ценностью на свете, она жила для него, отдавая всю себя полностью ему.
Взрослая жизнь Джона Эшли-младшего – это долгий и прискорбный путь саморазрушения.
История похожа на огромный гобелен, который невозможно охватить даже взглядом, не говоря уже о том, чтобы объять…
После сорока лет Констанс пережила несколько инсультов, и теперь все чаще сидела на террасе своего дома с видом на порт Нагасаки, а родные по очереди читали ей вслух. Делегации из разных стран приезжали навестить ее, но время визитов вежливости ограничивалось пятью минутами: она делала вид, что очень устала. И только посетители, которые рассказывали о работе, о том, чем занимаются, могли сидеть с ней часами. На дни ее рождения император обязательно присылал цветок и поэму.
До сих пор не затихают споры о рисунке на гобелене. Кто-то уверен, что видит его; другие видят то, о чем им рассказали. Некоторые утверждают, что когда-то видели рисунок, но сейчас уже не помнят освобождения. Кто-то при взгляде на гобелен чувствует себя сильнее, потому что видит картины угнетенных и эксплуатируемых во всем мире от своих оков, а есть и такие, кто чувствует прилив сил оттого, что никакого рисунка вообще не видит…
Послесловие
«Мой брат Торнтон Уайлдер в конце мая отправился на юго-запад, чтобы провести в уединении года два, а может, и больше, поскольку переутомился из-за слишком больших нагрузок, связанных с разными видами деятельности и взятой на себя ответственностью, отчего годами страдала его работа. За исключением семьи он ни с кем не поддерживает отношений по почте, у него нет телефона. Видится только с ограниченным кругом лиц, имеющих отношение к его ежедневным потребностям, и пока не готов договариваться о встречах с друзьями – как давними, так и новоприобретенными».