Эшли пересказал своей молчаливой слушательнице и свою историю.
– В самой смерти нет ничего ужасного; ужасное – это когда остаются незавершенными какие-то дела. Я ничего не успел накопить, чтобы дать образование детям. Как я мог вести себя столь неосмотрительно? Беата откладывала понемногу каждую неделю для того, чтобы Лили могла учиться пению, но все накопления съели расходы на суд. Полагаю, я рассчитывал, что сын сам заработает, а младших девочек когда придет время, сумею отправить в школы получше. Если бы Беата мне подсказала, я бы что-нибудь придумал: например, подыскал другую работу, или настоял на повышении оклада, или протолкнул свои изобретения. Обрати внимание, Беату я не обвиняю. Это только мои ошибки. Я был просто безумно счастлив, а потому бездеятелен и глуп.
К концу недели волосы отросли до скромного «ежик», чему Джон несказанно обрадовался, и, чтобы изменить их цвет, намазал голову глиной, выдавил на нее сок из фиолетовых ягод черники и остался доволен результатом. В таком виде он уже вполне мог бы вернуться в цивилизацию: бородка делала его похожим на слабого здоровьем студента-теолога, но не скрывала длинного тонкого шрама. Пришлось поэкспериментировать с соками трав и корней, чтобы замаскировать его, но эффект оказался прямо противоположным: шрам потемнел и придал ему мужественный вид.
Они вышли к реке в Джилкристс-Ферри следующей ночью, в два часа, когда город был погружен во тьму. Его путь лежал на юг по дороге, что шла над обрывом. После часа езды Джон увидел постройки, среди которых выделялись церковь и школа, а приглядевшись, смог прочесть вывеску на одном из домов: «США. Почтовое отделение Джайлс, штат Иллинойс, население 410 чел.».
– Нам почта без надобности, – пробормотал Джон и тронулся дальше, а через час увидел то, что хотел.
Это была лавчонка, с самыми разнообразными товарами и с коновязью, а рядом с ней – кузница с небольшой наковальней для изготовления подков, несколько домишек и лестница, что вела к причалу на реке. Ниже по течению он увидел огни – как ему показалось, на маленьком островке, – поэтому повернул назад, проехал примерно милю к северу от городка и, спешившись, устроился на ночлег.
Проснулся Джон на рассвете и сквозь туман увидел длинную баржу с лесом, что скользила вниз по реке. В рулевой рубке был зажжен фонарь. Ему даже почудилось, что оттуда доносятся голоса, и запах только что сваренного кофе и зажаренного бекона.
На высокогорье в Андах легкое дуновение ветерка может вызвать сход лавины. Так произошло и с Джоном Эшли, которого воображаемый запах кофе и бекона лишил самообладания. Он вдруг опять очутился в «Вязах», вернулся к работе, которую любил, ощутил немыслимую усталость от затянувшегося процесса, когда видел гордое лицо Беаты в десяти ярдах от себя, услышал пение Лили, а также слова всегда уверенного в себе Роджера, осмотрительной Софии и шумные проявления любви Констанс. Зажав голову между коленями, он завалился на бок, потом перекатился на другой. Душевные страдания зрелого мужчины рождаются в молчании и неподвижности, только вот Джон Эшли не был зрелым мужчиной, поэтому стонал, ревел и выл.
Солнце стояло в небе уже несколько часов, когда он вернулся в городок, привязал Евангелину к коновязи, вышел на обрыв и долго смотрел на реку, стоя спиной к лавчонке. Джон понимал, что обращает на себя внимание: множество глаз внимательно рассматривают его и оценивают лошадь, – наконец, развернулся, перешел дорогу и, кивнув зевакам, стоявшим на крыльце лавки, вошел внутрь. Пять человек собрались возле холодной печки, но никто кроме хозяина заведения, даже не поднял головы. Эшли пробормотал что-то вроде приветствия и услышал то же самое в ответ, потом попросил коробку имбирного печенья и, расплачиваясь, словно невзначай показал несколько долларовых бумажек. Пока он жевал печенье в задумчивой тишине, любопытство присутствующих достигло апогея, еще несколько мужчин вошли в лавку.
– Откуда ты, сынок? – поинтересовался наконец хозяин.
Большим пальцем указав на север, Эшли улыбнулся: