– Мария Икас, сердце мое, спой нам! Хотя бы одну песню! Дон Хаиме, попросите Марию Икас спеть, пожалуйста!
Фидель – будто понимал, о чем идет речь, – клал передние лапы на колени хозяйки и умильно смотрел на нее. Полный необычных предвкушений, Джон наблюдал за старушкой, когда Пабло с поклоном ставил перед ней стакан рома.
Мария Икаса начинала всегда неожиданно, и голос звучал необычно объемно и мощно. Следовала продолжительная каденция, от которой холодело сердце. «Ай-я-а!» заполняло весь объем комнаты, а потом:
Или:
Фидель испытующе вглядывался в одно лицо, в другое, словно хотел убедиться, что все эти люди достойны оказанной им чести. Во время припева девушки отстукивали ритм ложечками по блюдечкам, а Мари-Долорес притопывала еще и каблуками, и звук был такой, как у ударника в оркестре. Живший по соседству аптекарь просыпался, быстро одевался и появлялся в салуне с гитарой в руках. В комнате уже яблоку негде было упасть. О, что это был за час! Сколько страсти! Сколько воспоминаний! На улице под окнами собиралась толпа, и сотня рук подхватывала ритм!
– Мария Икаса, прекрасная, пой!
В конце концов Эшли просил шепотом:
– Остановись, Мария Икаса! Побереги свои легкие, Богом прошу!
Праздник подходил к концу. Фидель вытягивался на полу, уткнувшись мордой в носки хозяйки и пребывая на верху блаженства. Мимолетное ощущение счастья повисало над Сан-Грегорио.
Мария Икаса просила Эшли пересказывать ей свои сны, но он отнекивался, ссылаясь на то, что не запоминает их. Та пренебрежительно хмыкала в ответ, но на четвертой неделе заметила:
– Ты плохо выглядишь, потому что плохо спишь. Я расскажу, что тебе снится. Ты видишь во сне вселенское ничто. Будто спускаешься вниз, все время вниз, в меловую долину, в которой пустота. Ты вглядываешься, видишь провал, заглядываешь в него. Там холод. Просыпаешься в холодном поту. Тебе кажется, что больше никогда не удастся согреться. И нет ничего, только nada, nada, nada – пустота, но эта nada смеется, словно выбивает дробь зубами. И нет ничего, кроме этого смеха. И пол уже не пол. И стены уже не стены. Ты просыпаешься и не можешь унять дрожь. В жизни не остается смысла. Остается только этот идиотский смех… Почему ты мне лгал?
Помедлив, Джон ответил:
– Я никому не мог рассказать об этом.
Он вышел за дверь и постоял, взявшись руками за перила, над морским прибоем, а когда вернулся, она ткнула пальцем в колоду карт:
– Давай играй!
– Ты ничего не хочешь мне сказать, Мария Икаса?
– Потом.
Прошел час, и она наконец изрекла:
– Совершенно естественно, что тебе снятся кошмары, mi hijo.
– Почему – естественно?
– Господь в милости своей посылает их тебе.
Джон ждал объяснений.
– Он не хочет, чтобы ты и дальше оставался в неведении. А ты в неведении, причем в полном. Сними карты. Я хочу посмотреть, что они скажут.
Мария раскинула карты, но заговорила раньше, чем взглянула на них:
– Тебе сорок один или сорок два года. У тебя нет морщин от забот и дум, нет морщин и от смеха. Твое понимание вещей как у зародыша: бедного крохотного зародыша, который крутится туда-сюда, пока не родится. Если Господь любит свое творение, то ему нужно, чтобы оно познало, что такое высшее счастье и что такое глубочайшее горе, а после этого пусть умирает. Господь хочет от своего творения, чтобы оно узнало, что может дать жизнь. Это и есть его величайший дар.
Опустив глаза, Эшли тихо произнес:
– Я был очень счастлив.
Она пренебрежительно обвела руками разложенные на столе карты, которые излагали историю его жизни.
– Вот это? Это и есть счастье? Нет! Нет другого счастья, кроме познания всего, что есть в мире. Ты создание Божье, и Господь любит тебя, любит по-особому: он позволил тебе родиться.
У старухи опять начался приступ кашля, и она приложила свой алый шарф ко рту, а когда немного успокоилась, сунула руку в оттопыривающийся карман на юбке и достала крошечное распятие, грубо вырезанное из дерева.
– Прежде чем ляжешь спать, вглядись в него как следует, подумай о его страданиях. Я не о гвоздях: гвозди – мелочь, гвозди повсюду. Подумай о страданиях – там! – Мария приложила палец к середине своего лба. – Он держит на своих руках сотни тысяч таких городов, как Сан-Грегорио, и Антофагаста, и Тибуроне, и… Из какого города ты прибыл?