Эшли понял, что ему нужно. Шахтой в Рокас-Вердес управляла компания «Киннейрдай майнинг». Ее представителем в Антофагасте был мистер Эндрю Смит, который при любой погоде носил черный альпаковый сюртук, застегнутый доверху, до самой черной ковенантской бороды. Эшли потребовалось все его самообладание, чтобы выдержать пронзительный взгляд мистера Смита. «Мистер Джеймс Толланд из Бемиса, провинция Альберта… Инженер-механик, намерен изучить процесс добычи меди… Паспорт и сертификат об образовании, к сожалению, погибли во время пожара в гостинице в Панаме… Есть рекомендательное письмо от доктора Кнута Андерсена с нефтяных разработок в Салинасе, Эквадор…» Мистер Толланд представил также несколько чертежей собственного оборудования для добычи угля. Впрочем, Эшли мог бы так не усердствовать. Мистер Эндрю Смит сразу же принял его, поинтересовавшись только, все ли у него в порядке с сердцем и легкими. Для начала Эшли было поручено осуществлять надзор за состоянием коммунальных удобств в домах инженеров и общежитиях шахтеров: теплоснабжения, кухонь, канализации, – а также подготовить план для последующего подключения хозяйства к электросетям. Также ему было обещано письмо на имя доктора Маккензи с рекомендацией предоставить ему любую возможность для ознакомления с процессами добычи меди на всех стадиях. Кроме того, он получил инструкции по поводу одежды и всего остального, что потребуется для жизни в том районе, и аванс.
– Компания, – сказал мистер Смит, – отправляет вас на неделю в Манантьялес – это примерно на высоте семь тысяч футов, – там вы акклиматизируетесь для больших высот. Когда после обеда придете подписать контракт, я дам вам записку для миссис Уикершем. У нее там гостиница, «Фонда», лучшая во всей Южной Америке. Дама она капризная: может поселить, а может и отказать. Поезд отправится в пятницу в восемь. Если не уйдет в пятницу, уйдет в субботу. Когда окажетесь в Рокас-Вердес, будете писать мне каждый месяц и сообщать, что вам там еще потребуется.
У Эшли появились новые вопросы к Родерику Персивалю, но тот поначалу уклонялся от разговоров о докторе Маккензи и миссис Уикершем. Как потом выяснилось, настрадался от обоих: с шахты его выгнали, а потом и права проживать в «Фонде» лишили. Маккензи, по его мнению, ненормальный: слишком долго прожил «на верхотуре», вот мозги и закоснели; хоть и специалист, но заносчив, как старый бабуин. А миссис Уикершем – фурия: распоряжается в гостинице так, словно это ее личный дом, – скандалистка и отчаянная сплетница, любит называть себя «газетой Анд». Помнит все были и небылицы семидесятых и восьмидесятых годов, жутко надоедливая, пересказывает одно и то же по нескольку раз. Персиваль знал ее еще в те времена, кода она была простой поварихой в партии искателей изумрудов. В любом случае в нужный момент здравый смысл подсказал ей где открыть гостиницу в единственном пригодном для этого месте на севере Чили, где не только горячие источники, но еще и рядом протекает река.
– В Антофагасте нет ни рек, ни ручьев, мистер Толланд. Дождей не бывает вообще. Даже кактусы не могут расти в той местности. Разумеется, снег и лед на вершинах тает и образует многоводные потоки, но они быстро пересыхают. Солнце и сухая земля делают свое дело. У нас и в Антофагасте не было бы воды, если бы Питер Уэссель не протянул туда водопровод. Датчанин большой мой друг. Он хотел разбить там парк по типу садов Тиволи, как у них в Копенгагене. Это не настолько безумно, как кажется на первый взгляд. На почве, удобренной селитрой, ваши розы вымахали бы до неба. Нужна только вода и тень. Все это миссис Уикершем получила в Манантьялесе. Кормит своих постояльцев овощами, которые могли бы завоевать призовые места на сельских ярмарках где-нибудь в Штатах. Снабжает еще больницу и сиротский приют. Могу поспорить, что она и там ведет себя как в гостинице: «Вон отсюда! Чтобы я вас больше здесь не видела! Забирайте свои костыли, и чтобы через двадцать минут духа вашего здесь не было!»
В Антофагасте Эшли вечерами часто гулял по городу, как делал это и раньше: в Новом Орлеане и в портах, где останавливался во время своего путешествия, но теперь словно пелена спала с его глаз и везде видел только нищету, голод, болезни и насилие. Двери лавок и дома стояли распахнутыми. Ранним вечером в воздухе носился смех, слышались слова, полные нежности. Отношения в семьях, казалось, лучились теплом, незнакомым в местах, расположенных дальше к северу, но к полуночи все менялось. И он больше не собирался закрывать глаза и зажимать уши, чтобы не видеть этих картин, не слышать этих звуков, этих ударов и проклятий. Он даже стремился выйти на них, словно хотел узнать что-то, как будто в них содержался ответ на постоянный вопрос: «почему?». Он никогда не был склонен заниматься самоанализом. У него даже не было соответствующего набора слов и оборотов, чтобы описать сам процесс подобных размышлений, за исключением давно отвергнутых, тех, что слышал в проповедях в методистской церкви в Коултауне. Он уже начал опасаться, что так ничего и не поймет и встретит конец жизни в «полном неведении».