– Я готова пойти просить милостыню, мама. Возьму с собой Инес и Карлито. Они смогут петь.
Мать опять отвесила ей пощечину, но даже не поморщившись, Клара продолжила:
– Господь не презирает нищих, а вот тех, кто ничего им не подает, презирает. Если отец ничего нам не оставил, значит, на то была Божья воля.
– Да что ты несешь такое?
– Если папа упал и разбился, на то была воля…
– Твой отец был святым, настоящим святым! – взвизгнула вдова.
Пабло бросил на мать презрительный и гневный взгляд.
– Что ты на меня так смотришь? Ты никогда не ценил своего отца. Никогда! Если бы ты хоть на одну десятую стал похожим на него, я бы сильно удивилась.
– Мама! – прошептала Клара.
– Перестань талдычить одно и то же: «мама, мама»!
– Но ты же сама говорила сестре Руфине, что гордишься нашим Паблито: что он самый храбрый мальчик во всем квартале.
– Замолчи!
Тут Пабло вскочил и резко выкрикнул:
– Дурак был наш папаша!
– О, ангелы небесные, послушайте его! Я была замужем за вашим отцом двадцать лет, родила ему девять детей и считала себя самой счастливой женщиной в Антофагасте.
– Это ты была счастливой! А мы были?
Роса Давилос хотела было ответить, но тут Клара властно остановила их:
– Хватит! Папа сейчас смотрит на нас, и ему стыдно.
Эшли вытер пот со лба, с трудом сдерживая рвавшийся из груди стон. Ему казалось, что он видит все это во сне, что это одна из тех драм в десять актов, в которых мы одновременно являемся и завороженными зрителями, и главными героями, и авторами, пусть пока и непризнанными. Через какое-то время взгляд его неожиданно натолкнулся на глаза Росы Давилос. Увидев изумление на его лице, она пришла в смятение и с величественным видом, как благородная дама, поднялась с места. На следующей остановке, когда пассажиры вышли размяться, вдова перевела свое семейство в соседний вагон. Джон прошелся по единственной улице выжженного солнцем городка, постоял возле водонапорной башни и перечного дерева, послушал регулярно доносившиеся звуки взрывов в долине – так добывают селитру, которая потом пересечет океаны, чтобы превратиться в орудие смерти и в удобрения для растений. «Жизнь не дает второго шанса, – подумалось ему. – Может, это и есть приближение старости, когда начинаешь что-то осознавать куда отчетливее, чем раньше?»
Когда вернулся в вагон, Джон обнаружил, что теперь оказался в окружении другой семьи, более многочисленной, занимавшей сразу несколько скамей. Все были немного навеселе: отмечали день ангела маленькой старушки, которая сидела как раз напротив него и сонно хихикала. Время от времени дети и внуки наклонялись к ней, обнимали и громко восклицали: «Мамочка, ты наше сокровище!», «Абуэлита, дорогая!» Мужчины пригласили его выпить. Джон всем представился и сделал несколько комплиментов старушке. Такую резкую перемену обстановки было трудно осмыслить. Многим, в том числе и начинающим, философам удавалось ухватить суть проблемы страдания, но сколько из них могли похвастаться пониманием того, что такое счастье?
По приезде в Манантьялес Джон снял комнату в рабочем квартале. От депрессии не осталось и следа. Он был молод, здоров и наконец-то свободен! Впервые за год он оказался в умеренном климате, а ночи и вовсе были холодными. Но самое главное – ему постоянно хотелось что-то делать. Починив на кухне у хозяйки дымоход, он вывел из спячки ее сына, и они вместе вычистили цистерну для воды. Скоро он стал незаменимым человеком для соседей, и был даже приглашен на ужин. Попробуйте представьте себе джентльмена, который готов возиться в грязи, а тут парень свой в доску. Только и слышалось: «дон Хаиме!» то, «дон Хаиме!» – это.
Потом про детей Эшли говорили, что они медленно взрослели. Да, это так, но все же не настолько, как их отец. Как кажется, принципиальный вред ускоренного или замедленного взросления заключается в том, что молодой человек или девушка в своем развитии могут либо вообще проскочить, либо ускорить, либо замедлить прохождение через те или иные жизненные периоды, необходимые для формирования личности. Подростком, каким был в Пулли-Фоллс, штат Нью-Йорк, Джон Эшли видел себя Александром Великим, но не был готов посвятить свою жизнь работе среди прокаженных, то рыцарем-крестоносцем из книг, но не рассматривал возможность стать политиком, чтобы устранить несовершенства в социальном устройстве. Его бунтарства хватило лишь на то, чтобы отгородиться от своих родителей слепо его обожавших и отвергнуть их идеалы. В инженерном колледже Джон холодно объявил всем, что является атеистом, но только для того, чтобы связать себя с откровенными суевериями: он, например, был уверен, что существует некая сила, которая служит ему на посылках; что несчастье может случиться с кем угодно, но не с ним; что обстоятельства всегда сложатся так, что будут соответствовать его сокровенным желаниям. Но главное – он фактически перескочил через ту фазу взросления, когда почти каждый молодой человек становится философом, любителем поспорить. Теперь, в Манантьялесе, Эшли переживал те тамые муки, которые должен был испытать еще двадцать лет назад. Ночами лежа на крыше своего дома, он разглядывал созвездия, мерцавшие между горными вершинами. Как другой молодой человек – герой книги, которую Эшли прочитал, еще находясь за тысячи миль отсюда, – он размышлял: «В безграничном пространстве, в бесконечном времени, в беспредельной материи формируется организм, как мельчайший пузырек воздуха; он просуществует немыслимо короткое время, а потом лопнет; этот пузырек – я сам и есть».