Священник оглядел инженеров, сидевших вместе с ним за столом: от его внимания не ускользнули их презрительные взгляды, что его не удивило. Дон Фелипе был моложе любого из них как минимум лет на десять. Доктор Маккензи превзошел себя: стал задавать «мальчишке» такие вопросы, на которые испанский джентльмен не осмелился бы даже при пятой встрече, не то что при первой. Дон Фелипе ответил на все, но так, как это сделал бы Роджер: просто и с некоторым скептицизмом, понятным только человеку воспитанному. В Южной Америке он уже восемь месяцев. Служил в Ла-Пасе. Начал учить индейские языки. Ему двадцать семь, родился в Севилье, в семье шестой ребенок.
– Наши шахтеры покажутся вам довольно грубыми, – заметил доктор Маккензи, демонстрируя знание разговорного испанского: характеризуя шахтеров, употребил слово, которое имело также значение «буйные» и «тупые».
Эшли перехватил взгляд, который священник бросил на управляющего директора: в нем явно читалась усмешка, он словно говорил: «О, сэр, не такие уж они и тупые – не то что вы, протестанты!»
Потом падре повернулся к нему.
– Педро Киньонес рассказал мне, дон Диего, что это вы перестроили храм.
Эшли поперхнулся:
– Да нет, все мы. Люди отдавали этому свое свободное время.
Дон Фелипе устремил на него пристальный взгляд черных глаз, но ничего на это не сказал, а немного погодя спросил:
– Эти джентльмены, наверное, из разных стран?
– Да, святой отец. Наш директор из Шотландии, доктор – голландец, еще четверо из Германии и трое из Швейцарии, но большинство из Англии и Соединенных Штатов.
– А вы, сэр?
– По причинам, которые не могу назвать, я говорю всем, что приехал из Канады.
Священник воспринял его заявление с таким видом, словно выслушивал подобные объяснения постоянно и не видел в этом ничего необычного.
Дон Фелипе был хоть и молод, но явно не робкого десятка. На следующий день он уже ел на кухне, где завязал самые добрые отношения с поваром-китайцем. Как и Роджер, он полностью отдавал себя решению задачи, которая перед ним стояла. Его сутана мелькала на улицах то тут, то там, и складывалось впечатление, что в поселок прибыли несколько священников. У него был чудесный голос, и его пение поневоле подхватывали другие. Даже в холод он устраивал молебны под открытым небом, при свечах и звездах – церковь оказалась слишком мала, чтобы вместить всех желающих. Его проповеди были как путешествие в дальние страны, как сны, от которых просыпаешься полный жажды жизни и стремления к созиданию. Он беспощадно, без всяких поблажек боролся с грехом. Рассказывали, что на исповеди даже крепкие мужчины лишались чувств прежде чем он отпускал им грехи. Его величайшим нововведением, с трудом воспринятым в общине, было подчеркнутое уважение к женщинам, и через несколько месяцев эффект от этого стал очевиден: у женщин изменилась осанка. Теперь – и это вошло в поговорку – его прихожанки несли себя, как женщины из Андалузии. Кое-кто из моих читателей уже догадался, что речь идет о будущем архиепископе Фелипе Очоа, «пасторе индейцев».
Хоть Эшли много раз и сталкиваясь с падре, поговорить им так и не удалось. Как и у Роджера, лицо священника казалось невозмутимым, но профиль и затылок оставляли трогательное ощущение беззащитности, как у любого молодого человека. В его скупых ответах на вопросы Джон уловил намек на тоску по дому в Севилье, по отцу и матери, по профессорам и студентам-однокурсникам. Можно было предположить, что вряд ли он имеет представление, где именно расположены Шотландия, Швейцария или Канада: у него в памяти хранились другие, более важные знания. С большим трудом Эшли представлял, как далеко простирается иррациональная антипатия падре к протестантам. До нынешнего момента тот почти не встречался с ними: ну, может, видел туристов с путеводителями в руках, вальяжно разгуливавших по собору, словно это железнодорожный вокзал, – и мог предположить, что протестанты это такое презренное меньшинство на поверхности земли, униженно кишащее вокруг, осознающее собственное ничтожество, но упорно не желавшее признавать свои ошибки из-за сатанинской гордыни.
Время шло, к концу подходили следующие восемь месяцев, и Эшли должен был отправиться вниз в очередной отпуск. От председателя совета директоров пришло письмо, в котором Джона извещали, что его продвинули по службе. Ему была назначена зарплата сотрудника с двенадцатилетним стажем работы. Компания «Киннейрдай» желала и дальше пользоваться его услугами, однако все это должно оставаться административной тайной. Проекты, связанные со строительством и электрификацией, в которых он участвовал, шли полным ходом. Предстоящий отпуск так его пугал, что он попросил доктора Домелена устроить ему медицинское освидетельствование и получил разрешение остаться в Рокас-Вердес еще на два месяца, но пришел май 1905 года и ему пришлось отправиться вниз.