– Мистер Толланд, зачем вы заходили сегодня на мою кухню?
– Там вспыхнул пожар.
– И что вы предприняли?
– Погасил огонь. Я прошу вас позволить мне заходить на кухню и в прачечную до тех пор, пока там не будет наведен порядок. Эти землетрясения сдвинули с места трубы, дымоходы и бойлеры, и кое-какие повреждения могут представлять опасность.
– В Чили джентльмены не пачкают рук, мистер Толланд. У меня есть свои собственные слесари и водопроводчики.
Он посмотрел ей прямо в глаза.
– Да, я видел, как они работают. Миссис Уикершем, я жестянщик, и впадаю в тоску, когда мне нечего делать. Прошу вас показать мне приют и больницу, все те уголки, куда не водят визитеров. До того, как бойлеры взорвутся, а канализация переполнится.
– О, черт возьми!
Теперь он ходил в рабочей одежде, подобрал себе помощников, нашел инструмент. Его познакомили с монахинями и учителями, с поварами и докторами. До конца недели отовсюду раздавался звук пил, стук молотков, что-то паяли и варили, копали канавы. К концу второй недели негодные детали заменили на новые. Сестры-монахини были так довольны, что им соорудили множество полок, прочистили печи, колодцы и уборные.
Во время работы Джон напевал себе под нос «Ниту-Хуаниту» и «В китайской прачечной», совсем как дома, в «Вязах», а себе сказал: «Это ради Софии».
С каждым днем Эшли выглядел все моложе. По утрам его встречали смущенным румянцем и улыбками: «Дон Хаиме, здравствуйте». Его знали в больничных палатах. Знали его и школьники. Слепые девочки вставали и пели для него. Общее удивление только нарастало: такой важный господин так хорошо говорит на их языке и не чурается тяжелой работы! В палатах и на открытой террасе он мог остановиться и завести разговор с кем угодно из больных, будь то молодой инвалид или старик. Судя по всему, у него была поразительная память на имена. Поутру, до того как он сам и его одежда покроются грязью, Джон мог взять на руки самого маленького из сирот, прижать к себе, и было это вполне естественно. От него исходила надежда и уверенность, а что особенно поражало матушку-настоятельницу, так это его уважение к девушкам и женщинам, не поддающийся объяснению пиетет (о подобном можно прочитать в старинных легендах и балладах).
Миссис Уикершем защищала свое сердце, сохраняя полную бдительность. Пожилым людям верится с трудом, что с молодыми возможна настоящая дружба. В лучшем случае они проявят вежливость, а потом быстренько отойдут, чтобы присоединиться к своим ровесникам. Кроме того, умудренные опытом люди в возрасте стараются избегать тех ситуаций, которые могут возникнуть с новыми друзьями: они пережили столько потерь, что начали забывать ценность дружеских связей. Быть может, дружба – это всего лишь проявление душевной апатии, всего лишь слово, которое скрывает усталость и опустошение. Тогда что означал этот полный энергии взгляд, обращенный на нее? Может, это и в самом деле было дружеское чувство? Самое удивительное, что Эшли появился в «Фонде» как раз в тот момент, когда миссис Уикершем выпустила из рук руль, с помощью которого управляла своей жизнью. Ее вдруг охватило беспокойство, правильно ли то, что делает: собирает, учит, выдает замуж всех этих девушек, учит плетению кружев и ткачеству слепых. Сколько раз ее будили в четыре утра по тому или другому поводу: то надо было вызволять какого-нибудь мальчишку-сорванца из рук полицейских, а то, наоборот, полицейского из рук взбунтовавшихся рабочих. Будучи гражданкой Чили, она получала орденские ленты от благодарного правительства. Обращалась к президенту лично с просьбой проявить милосердие к какому-нибудь полусумасшедшему рабочему, осквернившему храм, или к обезумевшей от горя девушке, которая утопила своего ребенка в цистерне. У творцов добрых дел тоже бывают моменты слабости. Они знают, что нет большей глупости и наивности, чем ожидать благодарности и признательности в ответ, но все-таки иногда позволяют себе поддаться сладкому искушению и пожалеть себя: «Никто и никогда не сделал для меня хоть что-нибудь бескорыстно». Она вдруг потеряла эмоциональный импульс, который когда-то сподвиг ее на эту деятельность, но самое ужасное – ей надоели все эти женщины с их пустыми разговорами, как, впрочем, и надежды. И как всех людей решительного склада ума и большого жизненного опыта ее стали раздражать проявления независимости окружающих. Начался душевный разлад. Она стала позволять себе проявления цинизма и несдержанности и, в конце концов, убедила себя, что имеет право прожить оставшиеся годы в свое удовольствие. Это было возможно осуществить двумя способами: взять на себя контроль над чужими жизнями или превратиться в «оригиналку». Вот они и надела на себя маску миссис Уикершем, которая удивляла и немного пугала своей прямолинейностью, твердостью и бескомпромиссностью. Что ж, кто-то движется вперед, а кто-то возвращается назад. Что-то вроде высокомерного презрения по отношению к окружающим выражалось в том, как она одевалась: в ее вечерних платьях, в декольте, которое давно вышло из моды, и даже в кроличьей лапке, которой она румянилась.