Вот в такой период ее жизни Джон Эшли переступил порог «Фонды» и предложил свою дружбу.
– Мистер Толланд, вы играете в карты?
– Да, мэм.
– Время от времени мы играем в карты в курительном салоне. Играем на деньги. Я не хочу, чтобы «Фонду» стали называть игорным притоном, поэтому установила правило: выигрыш не может превышать двадцати долларов. Все, что выше этой суммы, удачливый игрок жертвует на мою больницу. Вы играете в «два мошенника»?
– Да.
– Приходите, игра начнется в полночь.
Наконец Эшли мог играть, не скрывая своего мастерства. За столом сидели богатые люди – путешественники, землевладельцы из долины, предприниматели, сделавшие себе состояния на селитре и меди. Он обыграл всех, обыграл и миссис Уикершем. На стене висела грифельная доска, и в конце вечера хозяйка написала на ней сумму, которая предназначалась ее больнице: сто восемьдесят долларов! Рентгеновский аппарат стоил шестьсот.
Прошло несколько дней.
– Мистер Толланд, вы завтракаете на крыше?
– Да, мэм.
– Приходите туда же после ужина: у меня есть отличный ром, и мне нужно с вами поговорить.
Так начались их беседы под звездами. Они сидели лицом к горам, на низеньком столике между ними стоял кувшин. Горные вершины – неохватные взглядом, величественные и вечные, – казалось, ждут каких-то перемен: то ли их сравняют с землей, то ли расколют до основания, то ли переложат по-новому. Был разгар весны. Издалека время от времени доносился легкий шорох, слабые удары грома, негромкие хлопки – где-то шла очередная многотонная лавина. На небо выплыла луна, заливая сиянием небо и землю, и вершины ожили: казалось, закачались вдруг и запели. («Беата должна это увидеть, и дети должны это увидеть!») Разговор шел о Чили, о давних временах, когда здесь только начали закладывать шахты, о ее больнице и школе, об отношениях мужчин и женщин. Уставший от тяжелой работы Эшли погружался в тепло дружеской беседы, а миссис Уикершем чувствовала себя несчастной и злилась. Любопытство поглощало все другие эмоции. Кто он? Что осталось у него за плечами? Чем больше он ей нравился, тем больше ее возмущало его нежелание говорить о себе. В отсутствие Эшли миссис Уикершем побывала в четвертом номере и осмотрела его вещи. На глаза ей попались выцветшие голубоватые фотографии. На одной из них высокая молодая женщина с ребенком на руках стояла возле пруда; у ее ног сидели еще трое детей. Даже плохо отпечатанный снимок не скрыл их здоровье, красоту и гармонию. Она долго и внимательно разглядывала его с чувством, похожим на горечь. Любому другому человеку в мире она – «дракон» и «мегера» – задала бы прямые вопросы («Что вы здесь делаете без своей семьи?» «Почему вы солгали мне?»), но ей было немного страшно узнать правду. В какой-то момент разочарование было настолько сильным, что она решила выкинуть его из отеля. Миссис Уикершем встречалась с беглецами; однако ей и в голову не пришло, что он может быть одним из них. В пятидесятый вечер пребывания Эшли в гостинице, за ужином, состоялся долгий разговор, касавшийся «крысиного списка»: о самых знаменитых его представителях в прошлом и настоящем, о деньгах, которые можно заработать на поимке беглецов, и о неослабном внимании, которое должны проявлять охотники.
Примерно в семь часов того самого вечера коридоры «Фонды» наполнились необычным оживлением и шумом, смехом мальчишек-посыльных, сдавленным повизгиванием горничных. Это прибыл любимый постоялец, знаменитый мистер Веллингтон Бристоу – бизнесмен, владелец импортно-экспортной компании в Сантьяго-де-Чили. Будучи американским гражданином, родился он, по его словам, в Риме, в семье отца-англичанина и матери-гречанки. Но кое-кто слышал, как он совсем по-другому описывал свое происхождение. Его карманы оттопыривались от визитных карточек, в которых он значился единственным представителем в Чили какой-то американской фармацевтической компании, представителем компаний по поставкам шотландской шерсти, французского парфюма, баварского пива и прочее, прочее. Этот враль, мошенник и жулик был всеобщим любимцем. Его некрупная голова, покрытая короткими вьющимися волосами, сидела на широких плечах атлета. За карточным столом он выглядел лет на тридцать, за ужином – на сорок, а в полдень – и на все шестьдесят: лицо у него было встревоженным и усталым, испещренным неимоверным количеством морщин, причем явно не от смеха. Одет он был всегда по лондонской моде тридцатилетней давности: предпочитал светлые пиджаки и клетчатые брюки. Его беспокойные, унизанные перстнями пальцы притягивали к себе тузы, хотя полотно рубашек не всегда было безупречно белым, а манжеты заметно пообтрепались. Он постоянно занимался какими-то денежными операциями и часто сидел без цента, но зато всегда был душой любой компании.