С каждым месяцем оставалось все меньше вещей, которые могли бы его поразить. Общение с такими же санитарами, как он сам, расширяло его кругозор. Доктор Джиллис не сказал ему, что в санитары берут всех, кроме откровенно нетрудоспособных: только что освободившихся из тюрьмы, военнослужащих в самовольной отлучке, лишенных сана священников, эпилептиков, пироманов под надзором, криптографов, расшифровывающих тексты Шекспира, коллекционеров кукольной одежды, штангистов и реформаторов окружающего мира. В обширном помещении тишина была редкостью, потому что санитары работали в шахматном порядке. Роджер ложился в кровать, затыкая уши ватой, вроде бы как из-за шума, хотя мог бы спокойно спать на поле боя или во время урагана, но на самом деле из-за разговоров. Круглыми сутками в спальне висело ощущение присутствия женщины: навязчивое, как облако комаров, – которое проявляло себя в хихиканье, гоготе, визге и долгих возбужденных рассказах.
Привычку затыкать уши ватой он перенял у Клема, старшего из санитаров. Бо́льшую часть своего свободного времени Клем проводил за чтением, хотя мог бы и целиком использовать его для этой цели, если бы не слабеющее зрение. После получаса чтения следующие тридцать минут он сидел, прикрыв глаза руками, в позе то ли молящегося, то ли отчаявшегося. Он был философом. На ограниченном пространстве, выделенном ему в углу общей спальни, Клем отгородил свою кровать книжными полками, которые соорудил из ящиков из-под лекарств. Много книг было на латыни или на английском, который по непонятности напоминал латынь, были книги на французском и на немецком: Спиноза, Декарт, Плотин… Вот отсюда и вата в его ушах. Пытливый взгляд Роджера часто останавливался на склоненной, недоступной для окружающего шума голове Клема.
Большинство пациентов покидало больницу на трясущихся ногах, но выздоровевшими. Роджер постоянно получал маленькие презенты – сигары, религиозные медальки, открытки с видами чикагского порта, подтяжки, расчески, календари с рекламой бакалейных товаров. («До свидания, Трент, мальчик мой, спасибо тебе большое!», «Прощайте, Трент, вы были потрясающе добры к моему мужу. Пожалуйста, не забудьте, что я сказала: у нас всегда найдется для вас свободная комната, если пожелаете».) Его любили, но он не любил никого. Роджеру часто приходилось иметь дело со смертью, и он твердо решил, что не будет задаваться вопросами, неизбежно возникающими перед ему подобными, но некоторые решения трудно претворить в жизнь.
Когда пациент умирал особенно мучительно и долго, его перекладывали на носилки с колесами и из общей палаты перевозили в специальную палату, отведенную для умирающих. У санитаров существовало грубое название для нее, которым Роджер никогда не пользовался. Палату постоянно посещали священники, недолго постоять в дверях разрешалось и родственникам. У санитаров была привычка заскочить сюда раскурить трубочку. Поговорить не представлялось возможным среди хрипов и тяжелого дыхания умирающих. Больше половины пациентов звали матерей, даже мужчины, которым на вид было лет сто. (Это слово – первое и последнее в жизни – легко произносить: звук «м» в нем есть во всех языках.) Здесь на полке стояла чашка с мелкими монетами. Роджер научился довольно точно определять момент смерти, поэтому наблюдал с интересом. Ему нравилось выражение «испустить дух». (Только вопрос: куда потом этот дух улетает?) Он без трепета смотрел в глаза умирающим старикам и отводил взгляд от молодых людей, но иногда этот опыт тяжело ему давался: восемнадцать лет все-таки! Тогда он с нетерпением ждал наступления ночи, надеясь на ясную погоду. Если ночь была ясной, он с охапкой одеял выходил на крышу больницы, сметал снег и, закутавшись в них, ложился лицом к небу. Из ущелья, в котором располагался Коултаун, виднелась лишь узкая полоска небосвода. Это давало ему момент облегчения – думать, что Бог, который создал такое множество людей, сотворил и так много звезд. Тут наверняка была какая-то связь. Они сейчас светили и над «Вязами» – а может, и его отцу, – эти миллионы звезд, и он начинал свыкаться с беспокойной мыслью о бесчисленном множестве человеческих существ.
Помимо своей воли он возвращался мыслями к сбивавшим с толку рассказам одного из санитаров. Питер Богардус когда-то был парикмахером, но бросил эту работу: из-за излишней нервозности не мог держать в руках бритву. Он был рябой и абсолютно лысый, не пил, но у него имелись другие дурные привычки. Его считали самым лучшим санитаром из всех – намного лучше Роджера, – потому что он больше знал. («Быстрый, как лиса на охоте, – говорила про него старшая сестра Бергстром. – Не меньше двадцати человек в год выживают благодаря ему»). Питер был членом какой-то ассоциации, которая верила в жизнь после смерти и призраков. Как-то он пригласил Роджера на их собрание, но тот отказался, побоявшись, что с него потребуют входную плату. Кроме того, все, что ему хотелось узнать у Питера Богардуса, всегда можно было получить бесплатно.