Оба извели массу бумаги, пока сочиняли свои рождественские послания, и черновики, с выраженными в них чувствами, оказались в мусорной корзине.
Чикагские журналисты дневали и ночевали в немецкой пивной Краусса на Уэллс-стрит, которая располагалась примерно на одном расстоянии от нескольких редакций. Здесь они писали свои заметки, здесь засиживались на неделю-другую, а иногда на месяц, за картами, здесь же сражались за звание самого остроумного рассказчика. Роджер нуждался в общении с ними, но очень скоро ему это наскучило. Польза от этих бесед, с точки зрения информативности и объяснения сути событий, была сомнительна, но они обогащали его словарь. Разговоры велись о выпивке (насколько тяжелым было похмелье после вчерашнего загула), о женщинах (жадные, заносчивые, у Шопенгауэра есть бесподобное эссе на эту тему), о политиках (горгонзолы рулят в муниципалитете, водят народ за нос), о своих редакторах (их выведут на чистую воду, и они слетят), о литературе (Омар Хайям – величайший поэт из когда-либо живших), о философии (у полковника Роберта Г. Ингерсола выдающийся интеллект), о чикагских богачах (залезли в кормушку с руками и ногами), о религии (фарисеи, торгуют опиумом для народа), о венерических болезнях (доктор из Гэри, штат Индиана, творит чудеса). Роджер много вытерпел от них. Первое время они старались не замечать его быстрого профессионального роста, но слишком юный вид, откровенное невежество и безграмотность делали это просто невозможным. Все пришли к выводу, что какая-то таинственная личность (или даже несколько) пишет эти статейки вместо него. К июню 1904 года никаких сомнений, однако, не осталось. Покровительственный тон сменился откровенной неприязнью. Ему дважды пришлось прижать обидчиков к стене и потребовать отказаться от своих слов. Теперь ему была заказана дорога к Крауссу. Но до того, как все это случилось, Роджер завел здесь друга и получил от этого свою выгоду. Патриарх и Нестор всех застолий Томас Гаррисон Спидел (если коротко – Т.Г.) сделал из него своего слушателя, ученика и коврик для вытирания ног.
Т.Г. считал себя нигилистом, хотя какое-то время принадлежал к двум движениям сразу: к анархистам и нигилистам – и выступал перед ними с речами. Сначала его слушали с обожанием, потом – с растущим удивлением, сменившимся яростью, и, в конце концов, вышибли отовсюду. Он ярко расписывал необходимость разрушить до основания все политические и социальные институты, но в то же время втихую издевался над энтузиазмом революционных мечтателей. Его превосходство над газетчиками основывалось на искренней ненависти «ко всему на свете» и на способности редко открывать рот. В свои сорок пять Т.Г. уже превратился в патриарха, в бойцового мастифа среди щенков. У него была красивая голова, изборожденное морщинами и покрытое синеватыми отметинами, как следами от пороха, лицо. Он родился в семье циркача, но к пяти годам отец понял, что акробата из него не получится, и его отдали в приемную семью. Мальчишку нещадно пороли, запирали в чулане, морили голодом, а однажды ошпарили кипятком. Там была еще история с побегом, и похищением. Некоторое время он жил в притоне с бездомными, потом его поместили в исправительное заведение для несовершеннолетних. Неоднократно его усыновляли фермеры, добрые и злые, он сбегал от них и зарабатывал на жизнь, как мог: ездил по сельским ярмаркам, где представлялся гипнотизером, а то и знахарем. Однажды в Кентукки, на каком-то религиозном собрании под открытым небом ему удалось излечить сразу троих, и сделал он это так эффектно, что собравшихся охватил священный экстаз. Он едва унес от них ноги, иначе бы его растерзали. Это отбило у него всякую охоту заниматься знахарством, и он примкнул к газетчикам: не надо было сидеть на одном месте; разрешалось пить в любое время суток; не требовалось постоянного напряжения мысли; можно было тешить себя надеждой, что обладаешь всезнанием. Т.Г. несколько раз был женат, и порой у дверей заведения Краусса или редакции газеты его дожидался ребенок, а то и двое. Они хорошо себя вели и сияли от счастья – все жены Т.Г. были весьма незаурядны, что в полной мере потом доказали его дочери. Не так просто иметь запас из десятицентовых монет человеку пьющему и получающему всего двенадцать долларов в неделю. Он разговаривал с детьми серьезно и с величайшей обходительностью (презрение же выливал на тех, с кем был хорошо знаком). Дети уходили довольные: им было достаточно взглянуть на отца.